А если Грэв застрянет тут, как я, и будет несчастлива, довольствуясь тем, что есть, а не тем, что было возможно?

Наклонившись, я легонько поцеловала ее в щечку, почти не дыша, чтобы не разбудить.

Спи крепко, моя милая девочка, – пропело мое сердце. – Мамочка тебя любит.

Глупо, но конец моему терпению настал через двадцать минут, когда я спустила трусы, чтобы впервые за восемь часов пописать. Я сидела на унитазе, уставившись на потрепанные хлопковые трусики, и поняла, что все пары моего белья скучного бежевого цвета. А красивого нижнего белья у меня и нет, как и прикольной одежды. Нет туфель на каблуках. Нет друзей, с которыми можно выйти в свет.

Мое дешевое поношенное белье было идеальной метафорой для всей моей жизни. Блеклое, невзрачное, второсортное – что-то скучное, печальное и практичное.

С болью в сердце я осознала, что хочу… ну, большего.

Жизнь не черно-белая. Либо ослепительные фэнтезийные приключения в Каннах, либо безвкусные, нескончаемые смены в кафе и домашние хлопоты. Я не обязана жить той жизнью, которую мне уготовила удача.

Моим последним просчетом стал презерватив, который порвался, пока я стояла, нагнувшись над подлокотником дивана и прижимаясь щекой к подушке. В результате на свет появилась моя дочь. И хотя я любила Грэвити больше всего на свете и ни за что бы не изменила исход так называемой ошибки, из-за этого перестроилась траектория моей жизни. Я стала трусихой, которая слишком боялась допустить оплошность.

Но вот что было ошибкой – этот город. Эта работа. Эта жизнь без цели.

Я достойна большего, и Грэв тоже. Я всегда могу вернуться. Но что-то необузданное, непокорное вновь ожило во мне и подсказывало, что я этого не сделаю. Вырвавшись на свободу, я уже не остановлюсь. Я словно только что пришла в себя после многолетней комы. Словно вынырнула на свежий воздух после того, как долго сидела на дне грязного бассейна.

Я поспешно схватила с края раковины телефон и набрала Кэл, даже не успев спустить воду в унитазе.

– Пятнышко?

– Пожалуйста, скажи, что принимаешь наше предложение.

– Я принимаю ваше предложение.

– Вот и умница!

– Черт, дрянь, хрен собачий, вот черт! – Я постучала лбом по рулю, отчего мой высокий хвостик распался на части, как и вся моя жизнь.

В зеркало заднего вида я увидела, как у Грэв отвисла челюсть, а глаза стали большими и круглыми, как луна. Она сидела в автомобильном кресле, обнимая мистера Грибочка, пухлую мягкую розовую игрушку в форме члена. Грэв была безнадежно привязана к этой вещице. Ее мне подарила Кэл, но игрушка быстро перекочевала к моей малышке.

– Мамуля! – воскликнула она. – Бабушка очень рассердится, когда об этом услышит.

– Если не расскажешь ей, я разрешу тебе выпить мамину газировку. – Я подмазалась к Грэвити банкой колы.

– Ладно!

Наша новая жизнь в Нью-Йорке началась со сломанной тачки, которая даже не смогла докатиться до дома на Пятой авеню, и очереди из двадцати машин, чьи водители вопили и сигналили мне.

Я завозилась с ключами, пытаясь завести машину. До ворот крытой парковки оставалось буквально три метра, когда «Джимми» вдруг решил отрубиться.

– Давай, давай, давай! – я резко дернула ручной тормоз, опустила, снова дернула. Я задыхалась от злости. Гадская машина!

Когда два года назад я, гордая тем, что не приняла подачки Роу в виде отличной подержанной «Сильверадо», купила «Джимми», у него уже было больше ста шестидесяти тысяч километров пробега и заржавевшие двери, которые дребезжали на ветру, если я разгонялась больше шестидесяти километров в час. Но машина обошлась мне на пятьсот долларов дешевле, и я не удержалась от выгодной сделки. Так у меня оставались деньги на уроки плавания для Грэв и ежемесячную книжную подписку, которую порекомендовала ее учительница в детском садике. Но теперь я осознала свою ошибку.

Я снова попыталась завести машину. Ни фига. «Джимми» был мертвее карьеры Арми Хаммера.

Сзади снова пронзительно засигналили. Дорожные психи затрясли кулаками из окон, матерясь и пытаясь проскочить по встречной полосе.

– Убирай эту рухлядь с дороги, придурок!

– Научись водить механику, козел!

– Видел задницу этой дамочки? Да она может объезжать мой механизм в любое время!

Кровь прилила к лицу. Ну почему я? Вот бы жизнь перестала посылать мне уроки и подкинула больше деньжат.

Я вышла из машины, вытянула шею и осмотрела очередь из злющих водителей, пытаясь выяснить, кто из них меньше похож на психопата и кого можно убедить, чтобы помог мне подтолкнуть машину к воротам.

– Мамочка, я хочу выйти, – простонала Грэвити, стуча розовыми кроссовками по переднему сиденью.

– Через минутку, солнышко.

– Мне ску-у-учно!

Снова гудки. Снова отборный мат. Пятая авеню представляла собой улицу с четырьмя полосами движения. С одной стороны она была застроена высотными зданиями, а с другой располагался Центральный парк. Одна полоса была отведена для общественного транспорта, а другая забита грузовиками. Следовательно, оставалось две полосы, и сейчас я перегородила одну из них.

– Поможете? Мне нужно дотолкать машину до этих ворот, – я махнула в сторону здания.

Я вспотела, а под темно-синей толстовкой и широкими джинсами все чесалось. На голове был полный кавардак. Будь я плаксой, обязательно бы заревела.

– Похоже, это ваша проблема, – водитель за мной сплюнул в окно мокроту.

Что ж, я точно больше не в штате Мэн.

– Если только не желаете заплатить, – водитель окинул меня оценивающим взглядом.

– Конечно! – Я отставила бедро и мило улыбнулась. – Вы принимаете в качестве оплаты пинки по яйцам и под дых?

– Вот стерва, – буркнул он и поднял стекло.

– Мамуля! – еще громче взвыла Грэвити. – Я хочу выйти. Хочу, хочу, хочу!

– Секундочку, милая.

– Я хочу газировку!

Дрожащей рукой я достала из заднего кармана телефон. Маме или Роу звонить нельзя – я до ужаса хотела справиться самостоятельно. До ужаса не желала быть беспомощной, истеричной неудачницей, которая запарывала все, к чему прикасалась.

Вместо них я позвонила в страховую компанию, чувствуя, как вся покрываюсь нервной сыпью.

Я совершила ошибку. Не стоило сюда приезжать. Нет, правда, о чем я только думала? Я не смогла устроиться, даже живя с матерью в родном городишке, а Нью-Йорк больше раз в двадцать.

Я вышагивала взад-вперед возле багажника, дожидаясь, когда представитель компании ответит на мой звонок, как вдруг распахнулась задняя дверь «Джимми». Спустя секунду я поняла, что происходит. Грэв, устав от восьмичасовой поездки, отстегнула ремень и выскользнула из машины. Плюхнулась попой на оживленную дорогу и перекатилась на соседнюю полосу.

– Господи! – в панике завизжала я, уронив телефон на землю.

Моя дочь поднялась на дрожащих ногах, а на ее лице застыл испуг. Она шла прямо на движущиеся машины, выискивая меня затравленным, испуганным взглядом. Перед моими глазами словно вся жизнь промелькнула, и в ту же секунду ноги понесли меня к ней. В отчаянии я подавила порыв наброситься на Грэв, чтобы не напугать ее прямо посреди движения в час пик.

Внезапно и словно из ниоткуда выскочил высокий, широкоплечий мужчина, подхватил Грэвити одной рукой, сунул ее под мышку, как футбольный мяч, и бросился к тротуару.

Я рухнула на колени и закашлялась, исторгая весь оставшийся в легких воздух.

Она могла умереть. И чуть не погибла. Из-за моей идиотской невнимательности.

Моргая, чтобы сдержать слезы, я поковыляла к мужчине, держащему моего ребенка. Если точнее, он удерживал ее за щиколотки, осторожно встряхивая, словно только что разорвавшуюся пиньяту.

– Где конфеты? – пророкотал он низким, мрачным голосом. Безо всякого сюсюканья. – Я знаю, что они у тебя есть. Не прикидывайся.

– Я не прикидываюсь! – хихикнула Грэвити, пытаясь пинать воздух и размахивая руками. – Я съела все в дороге!