Те, кто не был ночью на ферме Кэллоуэй и услышал страшную новость с утра, сразу начали искать виноватых. Не было ничего легче, чем обвинить семью Эллиса. Резолюшен Бофорт обрек людей, которые последовали за ним, на жизнь в этом проклятом месте. Он привел свой корабль в эту злосчастную бухту. И поколения спустя его потомков продолжали винить во всех бедах.

Все, что происходило в Ошибке, считалось их виной. От мелочей вроде того, что лесной гнус налетел на город из-за сына Резолюшена, Броди, который зарезал кабанов на Шаббат. Но часто обвинения доходили до полнейшего абсурда. Однажды любимая коза Мелкина Хамбрайта родила козлят, связанных вместе единой лентой плоти. Мелкин заявил, что Изекайя – двоюродный дед Эллиса – предлагал купить у него козленка всего пару недель назад, и когда тот отказался, старый Бофорт проклял и его, и козу.

Грир потерла глаза и тут же вскрикнула от неожиданности, когда Энох Макайд споткнулся о ее ноги. Он был самым дряхлым из городских старейшин, и зрение его становилось все хуже. Он редко покидал свой дом, стоявший в миле от участка Маккензи. Ему комфортнее было проводить время у себя на ферме, где все привычно и знакомо, а городские дела оставлять решать другим старейшинам. Если он выбрался из дома, это еще раз показывало, насколько все серьезно.

Энох наморщил тонкий кривой нос и сощурившись посмотрел на Грир. Он отмахнулся от ее извинений и прижал руку к груди, как суеверный человек, который пытается защититься от сглаза.

– Не верится, что именно ты из всех наших горожан не услышала моих шагов, Грир Маккензи.

Широкополая шляпа окружала его лицо будто темный нимб, и Грир заметила выражение презрения на лице старика. Много лет назад, когда ей было всего пять, она наивно спросила Эноха, почему всякий раз, когда его супруга Иона уходит на собрание швейного общества, из их дома раздаются женские вскрики с придыханием.

– Энох, – поздоровался с ним Хессель. – Рад тебя видеть, старый друг. Иди к нам.

Энох сердито фыркнул и побрел к остальным старейшинам. Они правили городом, девять патриархов, потомки людей, которые отправились в экспедицию, чтобы покорить новый мир. Казалось, в Совете все равны, но Хессель – внук первого помощника капитана, Тормонда Маккензи, – обладал наибольшим влиянием. Это он говорил за всех. Это к нему обращались, чтобы получить мнение Совета по какому-то вопросу. И сейчас он стоял в центре, погруженный в беседу с другими старейшинами.

Они внимательно изучали новые карты Грир, и один раз она поймала на себе взгляд отца. Он не улыбнулся – для этого Хессель Маккензи был слишком сдержан, – но Грир заметила в его глазах блеск одобрения. Он ею гордился.

Дальняя дверь распахнулась, и в Дом Совета быстро вошла Луиза Бофорт. Здание, где собирался Совет, было вытянутым, построенным из сосновых бревен. И хотя оно было настолько большим, что в нем легко помещалось все население Ошибки, здесь имелось лишь два узких окна. Светильники, свисающие с колеса, когда-то бывшего корабельным штурвалом, заливали помещение темно-янтарным светом. По обе стороны от широкого прохода тянулись ряды грубо сколоченных скамей.

Грир подвинулась, освобождая место для подруги, но Луиза застыла в неуверенности, и ее лицо стало мрачным. Она поджала губы и уселась на пустое место в заднем ряду, рядом с Эллисом.

Эллис посмотрел на них обеих с любопытством, но ничего не сказал и просто пожал плечами. Его тоже сильно вымотал сегодняшний поход. Лицо вытянулось от усталости, а на щеке алела глубокая царапина. Последний Камень, который они нашли, переместился в заросли колючего кустарника, и Грир с Эллисом около часа выбирались оттуда.

Грир смотрела на подругу, но та делала вид, будто не обращает на нее внимания. Поэтому Грир снова вернулась к происходящему в зале.

Горожане выглядели несчастными. Темные круги под глазами, бледные лица. Их руки дрожали, глаза покраснели от пролитых слез. Один ряд скамей оставили пустым – тот, где обычно сидело семейство Кормака Кэллоуэя. И от этой пустоты становилось не по себе, как от вида челюсти, в которой не хватает зуба.

Хессель Маккензи выступил вперед и взял в руку церемониальный молоток, высеченный из дерева, которое пронзило Резолюшена Бофорта. Хессель трижды ударил им по столу, показывая, что заседание сейчас начнется.

– Друзья, хотелось бы мне, чтобы мы собрались сегодня не по столь печальному поводу, – медленно произнес Хессель.

Грир предположила, что своей властной манерой держаться он пытается вселить силы в горожан, но от его мрачного голоса у нее по спине пробежали мурашки.

Никто не знал, почему все это произошло. И о чем бы ни говорили на собрании в следующий час, это будут лишь пустые предположения.

– Как вам известно, Камни-обереги… подвинулись.

– Сколько? – спросили с первого ряда.

Хессель тяжело вздохнул:

– Боюсь, что все. Охраняемая площадь Ошибки значительно уменьшилась. Новые границы отрезали от города поля и дома, и в одном случае это закончилось трагедией.

Грир вспомнила о кровавом месиве, которое видела на холме, и поморщилась. Можно ли назвать страшную смерть стольких людей «одним случаем»?

– Свидетелей не было, но мы уверены, что их перенесли Благоволение, – продолжал Хессель.

– Но почему? – спросили из дальнего конца зала.

Грир не могла разглядеть Тивинна Фланагана, но узнала его высокий, пронзительный голос.

– За что Благоволение нас наказывают? Мы их почитали, собирали подношения. Такие ужасы происходят в других местах, да, но не в нашей Ошибке.

По толпе пробежала волна шепотков.

Тивинн поднялся, тяжело опираясь на трость:

– У нас с ними всегда было взаимопонимание. Они нас благословили, они нас защищали. Мы отличаемся от других городов. На нас не нападали. Наше небо не разбивалось.

В зале воцарилась напряженная тишина. В Ошибке почти никогда не упоминали о несчастьях, постигших другие поселения. Временами здесь появлялись перепуганные путники, выходя из леса, подобно призракам. Они шли с севера, из других поселений на побережье. Так в Ошибку попала и Марта, выжившая после нападения на ее деревню Ясноглазов.

Хессель, ответственный за городской архив, допрашивал каждого беженца и заносил все кровавые подробности нападения в архивные записи. Описания во многом сходились. Ясноглазы прилетали ночью, спускаясь с неба угловатыми тенями, которые обрушивались на поселение. Они нападали быстро, и вопли ужаса вскоре сменялись тишиной.

Как-то утром еще маленькая Грир, мучаясь скукой во время снежной бури, прокралась в кабинет Хесселя. В ужасе и восхищении она прочитала воспоминания беженцев о нападениях. О том, как двигались эти чудища – легко и с неимоверной скоростью; об их зовах, похожих то ли на стук, то ли на щелчки; о том, как эти странные звуки смешивались с криками жертв.

После еще долгие месяцы Грир терзали ночные кошмары, полные кожистых крыльев и изогнутых когтей. Эти сны всегда начинались на Пустынном холме, под разбитым на черные осколки небом, когда осколки обращались чудищами и падали на город, разрывая жителей на клочки. Заканчивалось все по-разному. Иногда Грир тоже разрывали на части, и ее органы разлетались дождем по городской площади. Бывало, ее зажимали в углу, у невидимого барьера Камней-оберегов, и громадный Ясноглаз медленно приближался к ней, сливаясь с мраком ночи, словно сам из нее сотканный. Страшнее всего были сны, в которых с Грир ничего не происходило. Она стояла на холме и наблюдала за гибелью своих соседей, но не пыталась им помочь или хотя бы спрятаться. Немая свидетельница, она смотрела, как трагедия повторяется раз за разом, но оставалась ко всему безразлична.

После первого такого кошмара Грир в слезах побежала в комнату родителей, ища утешения. Хессель заверил ее, что Камни всегда будут оберегать Ошибку, а затем отвернулся и снова засопел. Эйли наклонилась к дочери, погладила ее по волосам и прошептала на ухо, что Грир сильнее любого чудища в лесу.

– Нет, нет, – говорил теперь Хессель, соглашаясь со старым пекарем. Его слова звучали так же легко, как в ту ночь после первого кошмара Грир. Спеша продолжить собрание, он показал одну из новых карт. – Мы прикрепим это к доске объявлений на главной площади. Прежнее расположение Камней-оберегов помечено черным, нынешнее – красным. Изучите внимательно и покажите всем, кого вы знаете. Мы не хотим, чтобы на закате кто-то не знал о новых границах.