Когда Грир стала достаточно взрослой, чтобы одной уходить за границу Камней-оберегов, она всегда брала с собой карты и фиксировала каждый шаг своих путешествий, дюйм за дюймом. А по вечерам Эйли изучала карты и записи дочери, улыбаясь от гордости. Хессель тоже их просматривал, но не так внимательно, и одобрительно хмыкал, подмечая новые рощи красношапочников.

Постепенно дикие земли за чертой города становились менее загадочными, менее пугающими. Карты быстро заполнили все стены в комнате Грир, и она начала прикреплять их друг на друга. Пачки по десять листов едва удерживались на гвоздях. Нередко они падали, осыпаясь на пол, словно конфетти.

Грир покосилась на сумку, висевшую на крючке у входной двери. Там лежал свиток с новой картой.

– Я думала, еще одна большая роща порадует отца и Айана, но…

Марта отвлеклась от готовки, и взгляд ее темно-карих глаз смягчился. Она понимающе посмотрела на Грир:

– Им интересно будет на нее взглянуть. Но позже. Расскажи им позже.

Грир кивнула. Марта сняла тряпку с большой миски, и Грир увидела, что там лежит поднявшееся тесто.

– Начни пока готовить соус, хорошо? – попросила Марта.

Морковь и сельдерей лежали на другом краю стола. Грир взяла самый длинный и зеленый стебель и задумчиво нахмурилась.

– Марта…

Она осеклась, боясь задать вертевшийся на языке вопрос. Марта раскатывала тесто, но кивнула, показывая, что слушает. Грир начала нарезать сельдерей, и мерный стук ножа помог ей сосредоточиться.

– Ты когда-нибудь слышала Благоволение?

Марта цокнула языком и усмехнулась:

– Головой в лесу ударилась? Споткнулась и упала? Что за странный вопрос.

Грир отложила нож и сердито воскликнула:

– Нет! Я не о том. Не слышала ли ты о Благоволении, а… слышала ли ты их?

– Их что? – растерянно переспросила Марта.

Грир на секунду замялась, но все же ответила:

– Их голос.

На кухне повисла тишина. Грир пожалела, что не придержала язык.

– А ты? – опасливо уточнила Марта несколько секунд спустя. – Они с тобой говорили?

– Я… Я не знаю, – неуверенно произнесла Грир, чувствуя себя неловко под цепким взглядом Марты. – Просто… там, в лесу… я слышала, кажется… ну, кто-то ко мне обратился.

– Луиза, – предположила Марта. – Наверное, это была Луиза.

– Не похоже. Голос был совсем другой. Какой-то… неправильный, – попыталась подобрать слово Грир, вспоминая тот шепот.

– Неправильный? – повторила Марта.

– Не… – Грир перевела дыхание. – Нечеловеческий. Наверное, это был один из них, не думаешь? Скоро Жатва. Они должны быть где-то поблизости.

– Благоволение никто не видел после заключения мира, – напомнила Марта, чеканя слова. – С тех пор прошло много лет, но они до сих пор нас оберегают. О большем не надо и мечтать. Услышать их или увидеть… – Она нервно сглотнула и покачала головой. – Не стоит к этому стремиться.

– Так может, это были… они?

Грир становилось не по себе даже от упоминания их имени. Ясноглазы словно вышли из самых страшных кошмаров, они были существами мифов и легенд, обретшими плоть. Одни говорили, они управляют погодой, вызывают сокрушительные ветра и поднимают шторма. Другие – что Ясноглазы могут по желанию преображаться, меняя клыки и лапы на клювы и крылья. Но все сходились на том, что их жажда крови, мяса и истребления – неутолима, и если тебе не повезет поймать взгляд их сверкающих глаз, они без колебаний уничтожат все, что тебе дорого. Все, кроме Благоволения. Все, кроме Камней.

Марта снова цокнула языком, но Грир заметила, как она поежилась от ее вопроса.

Больше всего Грир пугала в Ясноглазах окружающая их тишина. Она знала, что они там, в лесу, за деревьями, лакомятся мясом. Но никогда их не слышала. Ее слуху были доступны все звуки на свете, даже самые тихие, но Грир не могла расслышать Ясноглазов. До сегодняшнего дня. Возможно.

– Мама тоже что-то слышала, – осторожно добавила Грир.

Воспоминания о матери были нежными и неясными, словно пропитанными золотым солнечным светом. Ее теплая улыбка. Низкий, душевный смех. Глаза такие же, как у Грир, – бледно-серая радужка в угольном кольце, и волосы тоже темные и волнистые. Даже россыпь веснушек на щеках у них была одинаковая.

Эйли была лучшей швеей во всей Ошибке и долгие часы проводила согнувшись над рабочим столом, накладывая стежки, создавая чудеса нитками разных цветов. Она пела за работой, выдумывая песни, не заботясь о ритме и гармонии. Порой Эйли рассказывала истории, но все они были мрачными и пугающими, о ворах и висельниках, убитых влюбленных и мерцающих за окном глазах. Впрочем, какими бы страшными они ни казались маленькой Грир, она слушала их с удовольствием, наслаждаясь жуткими повествованиями, смягченными шутливым тоном маминого голоса.

Однако и песни, и истории могли стихнуть в любой момент. Эйли Маккензи замолкала – на середине слова, посреди напева, – склоняла голову набок и прислушивалась к чему-то, чего не слышала даже Грир. Она смотрела в сторону леса, кивала или хмурилась, будто отвечая на беззвучные вопросы, а потом возвращалась к работе и затягивала другую грустную песню.

Со смерти Эйли прошло семь лет, и до сих пор Грир не могла поговорить о ней ни с кем, кроме Марты. Хессель пресекал все попытки дочери заговорить о матери. Грир не очень понимала почему. Про остальное ему всегда было что сказать.

Марта вздохнула:

– Думаю…

Она не успела закончить мысль. Раздался Последний зов. Три резких вспышки рева, звучащие в то время, когда последний луч солнца скрывался за горизонтом. Они предупреждали тех, кто еще не вернулся в город, что уже слишком поздно. Камни-обереги притянут их домой, хотят они того или нет.

Грир представила, как Каллум Кэрн бредет вниз по холму, оставляя свой пост у Горна. Грир там никогда не нравилось. Изогнутая труба напоминала рог мифического озерного чудища с длинной шеей и привычкой запугивать слишком шумных детей, заставляя их замолчать.

Настало то время суток, которое Грир ненавидела. Солнце село. Город закрыл на ночь свои границы. Никто не сможет выйти из него до рассвета. Грир почти ощущала давление Камней-оберегов, и казалось, ее горло сжимает петля. Она была благодарна за их защиту, за то, что их магия отпугивала Ясноглазов, но, боги, как тяжело ей было дышать в этой клетке!

На город опустилась темнота, и тогда в ранней ночи распахнулась дверь, впуская в дом звуки проклятий и неуклюжих шагов. Хессель Маккензи вернулся домой.

Ужин прошел в тишине. Для всех, кроме Грир. Она слышала, как Марта и Хессель надкусывают и жуют, отпивают и сглатывают. Грир сосредоточилась на пироге в своей тарелке. Она нарезала угря на мелкие, ровные куски, пытаясь заглушить шум, с которым еда проходила в пищевод Хесселя.

– На десерт у нас сладкий хлеб, – сказала Марта, нарушая тишину. – С корицей.

Грир заметила, как Хессель задумчиво разглядывает эль в кружке. Он ворчливо фыркнул и опустошил ее.

Марта побежала на кухню, оставив на тарелке половину своего ужина. Грир надеялась, что она быстро вернется.

Грир не то чтобы не любила отца. Все-таки он был ей роднёй, и его следовало любить, но… Она не знала, как вести себя в его присутствии. Казалось, о чем бы Грир ни завела разговор, Хессель предпочел бы обсудить что-нибудь другое, а лучше всего – с кем-нибудь другим. После смерти Эйли они общались друг с другом как соседи в гостинице – вежливо, но не очень вникая в то, что это за человек живет с ними под одной крышей.

Временами Хессель смотрел на Грир как на дикое животное, которое забрело в открытую дверь и теперь не знало, как выйти наружу. Впрочем, Эйли смущала его не меньше. Он не понимал ее прихотей, которые не вписывались в его построенную на правилах и порядке картину мира.

Встречаясь с тем, чего он понять не мог, Хессель Маккензи видел единственный выход: взять это под контроль и подчинять своей воле, пока то не поддастся или не сломается.