Глава пятая

Монти кончил письмо, облизал края конверта, запечатал его и устало откинулся в кресле. Писал он легко, нежные слова просто лились как сироп, но далось это не без труда. Что поделаешь, Гертруда относилась к его письмам, как будто она — литературный критик, а они — книги, присланные на рецензию, так что приходилось попотеть.

Было уже поздно, но он не ложился, а все сидел и думал о Гертруде. Здесь нет ничего удивительного, если мысли нежные, любящие, но это было не так. Год назад преданность не позволила бы ему усомниться в том, что Гертруда — в первой десятке ангелов, но двенадцать месяцев в Голливуде сделали его более придирчивым, более строгим.

Ему никогда не нравилась ее дурацкая покорность отцу и его глупым условиям, а сейчас его это просто раздражало. Стала бы Джульета вести себя так с Ромео, думал он? А Клеопатра с Марком Антонием? Да что вы! Она бы просто попудрилась и побежала в ближайшую регистратуру. Папочке не понравится? Ну, и Бог с ним.

Он закурил трубку, и под успокаивающим влиянием табака его мысли стали благодушнее. Ни у Джульеты, ни у Клеопатры, напомнил он себе, не было такого отца как Дж. Б. Баттервик. Под его железной пятой дочь вполне могла лишиться собственной воли. Он честно вспомнил, как сам пресмыкался в тех редких случаях, когда его приглашали на воскресный ужин. «Да, мистер Баттервик», «Вот именно, мистер Баттервик» и «Золотые слова, мистер Баттервик», с начала и до конца. Ползал и пресмыкался вроде этих, как их, пеонов.

Размышляя над предстоящим годом каторжных работ, он пришел к выводу, что Гертруда скорее нуждается в сочувствии, нежели в осуждении, и тут его вывели из задумчивости шаги, хлопанье двери и появление Айвора Лльюэлина в лиловом халате.

— Привет, Бодкин! Конфетки есть?

Немного удивленный вопросом, Монти ответил, что нет.

— И пирога нету?

— Нету, к сожалению.

— Я бы съел даже сырный крекер, — тоскливо сказал Лльюэлин. У Монти не нашлось и его, и мистер Лльюэлин грузно опустился на кровать, словно только что узнал, что кинозвезда решила пересмотреть условия контракта.

— Я знал, что особо надеяться не на что, — сказал он. — Только что заходил к этой Миллер. Ни у кого ничего нет, а мне надо хорошо питаться! Помнишь, я тебе говорил: «Не женись на женщине, у которой есть дочь?» Могу повторить. Знаешь, что придумала моя падчерица? Посадить меня на диету!

— Не может быть!

— Может. Еще как может! Она говорит, я слишком толстый. Ты бы назвал меня толстым, Бодкин?

— Ни в коем случае. В меру упитанным — да.

— А она говорит, я жирный.

— Врезать бы ей как следует!

— Конечно, но кто на это решится?

— Да, вы правы. Это нелегко.

— Очень трудно. Ты когда-нибудь пытался врезать девице из колледжа?

— Нет.

— И не пробуй. Что ж, придется молча страдать. Ты помнишь, на обед был баварский крем?

— Да. Очень вкусный.

— Мне и попробовать не дали. А эти пирожки? Я на них только смотрел. Мне дают диетический хлеб. Ты его ел?

— Не припомню.

— Если бы ел, припомнил бы. Чистая промокашка.

— А вы не могли бы настоять на своем?

— Женатые мужчины не настаивают. Ладно, Бодкин, пойду-ка я спать. Хотя черта с два уснешь на пустой желудок. Спокойной ночи.

Не прошло и трех минут после того, как ушел недокормленный посетитель, и дверь снова открылась. Монти не ожидал, что его спальня станет местом паломничества.

На сей раз то была Санди. Она несла блюдо с баварским кремом, о котором так выразительно говорил Лльюэлин.

2

Как мы уже говорили, когда люди встречаются, они обмениваются любезностями, и Монти легко бы нашел, что сказать, поскольку его посетительница была на удивление мила. Однако внимание его приковал баварский крем. Он собирался обсудить этот десерт, но Санди сказала:

— Ты еще не лег? Хорошо. Пошли.

— Куда это «пошли»? — спросил Монти.

— К Лльюэлину. Отнести ему вот это.

— Это?

— Да. Ему не дали за обедом.

— Он мне говорил.

— Ты его видел?

— Он только что ушел.

— Заходил в гости?

— Просил поесть.

— Бедняжка. У тебя, конечно, ничего не было?

— Да.

— Ну, тогда он еще больше обрадуется. Пошли.

— Зачем я нужен?

— Будешь меня морально поддерживать и прикрывать, если мы кого-нибудь встретим.

— А мы можем кого-нибудь встретить?

— Все бывает.

— Что ж мы тогда скажем?

— Я скажу, что у меня мышь и я попросила тебя найти мне кошку. Или лучше, я услышала соловья и позвала тебя послушать?

— Нет, хуже.

— Ты так думаешь?

— Мышь и только мышь. Но как ты объяснишь этот крем?

— Будем надеяться, они его не заметят.

Пока они спускались по лестнице, Монти был задумчив. Недавно он размышлял о Гертруде. Сейчас он думал о Санди, и удивлялся новой, неведомой стороне ее характера. Он не ожидал от нее такой многосторонности. Одно дело

— стенографировать, он знал, что тут она мастер и совсем другое — спасать людей от голода баварским кремом, да еще ночью. Он честно признавал, что сам бы на это не решился. А она решилась, не ради себя, не ради карьеры, просто по доброте сердца, чтобы спасти ближнего этим самым кремом.

Он не знал, что она такая добрая. Конечно, он хорошо, по-братски относился к ней, но ему в голову не приходило, что в ней есть такие глубины. Значит, братских чувств тут мало, их надо подкрепить почтением и восхищением. Он вспомнил о человеке, которого она любит, и понадеялся, что тот достоин ее.

Они пришли на третий этаж, тихо постучались и увидели голову Айвора Лльюэлина. Его лицо, мрачное поначалу, при виде подноса расцветилось как в цветном кино.

— Что?! — выговорил он. — Что-что-что?

— Это вам, — ответила Санди. — Как видите, ложка прилагается. Ну, мне пора.

Как истинная герл-скаут она не требовала благодарностей за сегодняшний подвиг. Ей хватило того, что она добавит в мир радости.

— Спокойной ночи, — сказала она и исчезла, как всегда — мгновенно.

Монти собрался было последовать за ней, но его остановила тяжелая рука, опустившаяся ему на плечо.

— Не уходи, — сказал Айвор не совсем внятно, так как рот его был зпбит кремом. — Надо поговорить.