Чистых трусов в ящике для белья не оказалось. Рома кинулся было к корзине с вещами на стирку, но та стояла ровнехонько у ванны, под краем шторки, и он плюнул. Стер остатки спермы грязными трусами, скомкал и кинул в угол спальни. Натянул брюки прямо так.

В гимназию прибежал весь в мыле. До начала первого урока оставалось четыре минуты, он трусил по коридору в учительскую, когда внезапно, как головой в перекладину влетел, вспомнил, что сегодня ему ко второму. Утер пот с лица, скрипнул зубами, а затем рассмеялся. Смех, правда, закончился слезами, и ему пришлось спрятаться в туалете.

Влиться в будничную жизнь, чтобы отвлечься, оказалось невозможным. Коллеги заметили перемену сразу. Большинство старалось не подавать виду. И только физик Игорь Петрович, полный, лысоватый любитель водолазок, обронил: «Что, Роман Верыч, бурная ночь?» Рома в учительской не задерживался, становилось дурно от косых взглядов, шепотков, его сторонились, и он был уверен, что из-за запаха.

Ученики, заходя в класс, округляли глаза, забывали здороваться. Рома называл номер параграфа, который им следовало изучить самостоятельно, и перечень задач по теме и выходил гулять по пустым коридорам. Но и тут не мог успокоиться, казалось кто-то уже доложил директору, и мама не заставит себя ждать.

Однако рабочий день подошел к концу, а ни погромов в классах, пока он отсутствовал, ни общественного осуждения от коллег, ни тяжелого разговора с матерью так и не случилось. Мать он за день не встретил внезапно ни разу. И когда эти мелкие, глупые страхи потеряли силу, Рома вновь остался наедине с собой, с той своей частью, которая знала правду – Маша не вернется, а шторку рано или поздно придется распахнуть.

Домой не хотелось, но идти было некуда, и ноги сами повели по выученному маршруту. Была на этом пути и модная кафешка, где должно было состояться их первое свидание, которое таки прошло там позже; был и фонарь, лампочка в котором перегорела как раз в тот момент, когда они на пятой встрече потянулись друг другу для первого поцелуя – и он тоже все ж таки случился.

Маша однажды сказала Роме, что с его мозгами и увлеченностью ему стоило бы заняться программированием. Он обещал подумать. В другой раз высказалась, что ему полезно будет встретиться с отцом, расспросить обо всем, что его мучает. Он обещал подумать. И насчет переезда в столицу тоже. Время, ему нужно было время. Маша ждала. Маша допустила ошибку, не желала ее замечать, оттого – это очевидно любому математику – красивого и правильного решения не получалось. Рома понимал: он и есть эта ошибка.

Был на этом пути – точнее, оказался впервые – и полицейский «бобик». У самого подъезда. Рома замер. Разом взмок под одеждой.

Да ведь он и сам бы пришел, ему просто нужно время…

Или теперь? Может, вот сейчас. Какое время, зачем? Разве сможет он дальше жить?

Рома уверенно направился к УАЗу.

Но что он скажет? Не заглянул же за шторку. И что тогда он может знать? Маша в своем селе, бабушка у нее умерла, вот и все!

Нет, это у него умерла бабушка. Вот где правда. Бабушка, из-за которой все это и завертелось.

Рома подошел к машине, поднял руку, чтобы постучать в окошко.

В кабине никого не было. И он задышал. Вдохнул шумно и свободно. Закружилась голова, и едва не подкосились ноги. Пусто! Нет никого! Значит, не время.

Домофон запиликал, железная дверь распахнулась.

– Да сам я, начальник, – произнесли прокуренным голосом.

С одеревеневшей шеей Рома кое-как обернулся и, стараясь не бежать, направился прочь. Ребята-полицейские вели к «бобику» грозного, в наколках и кровоподтеках, мужика, закованного в наручники.

Едва завернул за угол, Рома побежал. Кровь гнала его, устоять не мог. Неизвестно, как далеко убежал бы, если б не догадался нырнуть в супермаркет. Там, блуждая между рядами, он долго не мог отдышаться. Потом расплакался. Люди сторонились его, некоторые прикрывали нос, но теперь ему было все равно.

Несколько часов он еще плутал по району, пока на телефон не пришло сообщение от матери: «Ты где пропадаешь? Пришла в гости, какой же у вас бардак, ужас!» Тут только заметил два пропущенных от нее. Сердце его рухнуло в бездну. Он устоял на ногах, а затем рванул домой.

С порога рухнул на колени.

– Мама! Мама! – позвал.

Вера Павловна показалась из кухни, напугалась и кинулась к нему:

– Ты чего?

– Я убил ее. – Он заплакал.

– Что? Что ты такое несешь?

– Я не хотел. Случайно. Это несчастный случай, мам!

Она встряхнула его:

– Ну, говори же!

– Маша… она в ванной. Неужели ты не видела? Разве ты не чувствуешь?

– Маша?

Мама обернулась к запертой двери в ванную.

– Мы хотели сходить в кино. Она, естественно, стала готовить себе ванну. Привести себя в порядок типа. Ты же ее знаешь. Я полез в наш ноутбук. Купил билеты в кино. Нужно было на почту зайти. Проверить, что они пришли. А Маша… Она… она не вышла из своего ящика, и я увидел… Мама, она уже купила билеты в Москву! Нам! Обоим!

– Так я же гово…

– Мам, конечно! Да, да, мам, ты была права. Ты же понимаешь, я сильно испугался. Ну куда я вот так сразу? Куда вот от работы, от родного дома? Куда я от тебя вот так сразу? Я испугался, а потом мне стало… Я разозлился. Я как будто бы… как будто выключился. Как это говорят?.. Типа пелена перед глазами, мам, я просто сорвался. Типа какого черта! Взяла, сука, и все сама решила! С какой, сука, стати?! Я! Я же сказал! Вместе решим! Нужно время! Она наплевала! Она думает, самая умная. Думает, всё лучше всех, сука, знает! Знаешь, что она сказала?

Вера Павловна замотала головой.

– Сюрприз. Она сказала, сука, сюрприз! Я ударил ее. Не смог, я… я… Я не смог сдержаться. Просто пощечина. Но она… Не знаю… Как это?.. Она споткнулась типа, налетела на край ванны и упала. Ударилась затылком – и в ванну. Просто упала в воду. Я ушел, чтобы… чтобы не сделать еще чего-нибудь, чего-то более ужасного… Мам, я ведь не знал, что она задохнется! Я не мог знать! Я не знал. До сих пор не знаю, как это могло произойти. Это… Это… случайность, я не хотел. Я ведь не хотел.

Мама обняла Рому, прижала к себе. Сразу стало легче.

Боже, какой ужас он пережил. Как было страшно, тяжело. Невыносимо. Но вот он сказал всё, произнес вслух. Больше не надо себя обманывать, прятать, утаивать.

Рома плакал, уткнувшись маме в плечо. Она поглаживала его по спине. Пахло детством, ванилью и чистящим средством. Когда слезы кончились, выровнялось дыхание, мама подняла его с колен, усадила на обувную тумбу и стала снимать с него ботинки.

– Ромик, дорогой, это очень больно, я понимаю. В тебе говорит обида, разочарование. Это сильные чувства, нечего спорить…

Она стянула с него куртку, забрала шапку и шарф. Оставила их в шкафу. Затем взяла за руку и повела… к ванной.

– Настолько сильные и болезненные, что проще выдумать, что этого не случилось, придумать что-то другое, даже куда более страшное.

– Мам, ты о чем? Не с-совсем п-понимаю, – выдавил Рома.

Мама открыла дверь в ванную, и он отвернулся, сморщился, задержал дыхание.

– Ромик, что с тобой? Успокойся.

– Мам, зайди сама, я не могу. Посмотри. За шторкой.

– Рома, посмотри на меня. Я рядом, все будет хорошо.

Рома послушался. Вдохнул, задышал. Вони не было. Того жуткого запаха гниющего тела больше не было. Мама зачем-то распылила весь баллончик освежителя. Как будто это может что-то исправить…

Мать завела его в ванную. Шторка висела нетронутой. Тонкой границей между спасительным неведением и неминуемым безумием. Мелькнула мысль: будет ли мама кричать, когда все увидит? Проклянет или останется с ним до конца?

– Маша тебя предала, – продолжала мама. – Это сложно выдержать. Тем более впервые. Я тебя прекрасно понимаю, сынок. – Она подтолкнула его к ванне. – Но это не повод выдумывать такие страшилки, Ром. Бедненький ты мой. Казнить себя, обвинять во всех грехах – это не выход.

– Но, мам… – прошептал Рома.