Вот только как он мог забыть? Хотя… В памяти мелькнули билеты. Маша купила билеты. Рома зажмурился, будто еще мгновение – и они возникли бы прямо перед глазами. Он подскочил, ужаленный холодом в сердце. Опрокинул стул. Ученики попрятали телефоны и замерли, боясь поднять головы. Но Рома, вероятно к всеобщему удивлению, не побежал по рядам, а вышел из аудитории.

На перемене его снова поймала мать.

– Что с тобой? – спросила со своей двухметровой высоты.

– Ты о чем, мам?

– Это на тебя не похоже.

– Да господи, просто внеочередная проверка, как усвоен материал, уже нажал…

– Ты о чем, сына?

– А ты о чем?

– Число сегодня какое? – Мать нависла над ним, совсем как в детстве.

– Восьмое.

– И чего не поздравляешь?

Рома потряс головой. Этот беспорядок, что множился в ней, уже сводил с ума.

– Нет, ты, похоже, сегодня точно не выспался, и дыхание несвежее. – Она сощурилась. – Чего вы там с Машенькой отмечали? Уезжаете все-таки?

– Ничего мы не отмечали, мам, и я уже сто раз…

– Да я же шучу, Ромик, шу-чу. Ну чего, не вспомнил? Ну, юбилей же, двадцатая годовщина развода с твоим папашей.

– Господи, кто-то серебряную свадьбу отмечает, а ты… Я уже давно забыл о нем, а ты каждый год напоминаешь.

Мать усмехнулась:

– Годовщину свадьбы отмечает тот…

– Кто ни разу не разводился. Да, помню.

– Вот. Ну…

– Поздравляю, мам, это было одно из лучших твоих решений.

– Именно.

– Ты молодец, и спасибо тебе за все, что ты мне дала и даешь.

У нее проступили слезы, она широко улыбнулась и приобняла его. Смущаться этого Рома перестал еще в первый год работы, да и в гимназии уже никто не обращал на это внимания.

– И все-таки ты сегодня не в лучшем виде. Не заболел?

– Нет, мам, просто не позавтракал.

– Как? – Она округлила глаза.

– Маша тут ни при чем.

– А я разве что-то сказала? У тебя ведь последний? – Она кивнула на кабинет, у которого толпился восьмой «Б».

– Да.

– Ну вот. Значит, обедать будем у меня, накрою праздничный стол. Думаю, Машенька не обидится.

У матери были заготовлены пюре с куриными ножками, крабовый салат, пицца и сметанник – всё, чему в детстве Рома был особенно рад. А еще отрепетирована тирада о том, каким отец был неудачником и лжецом. Вприкуску с ее желчью любимые блюда обычно казались не такими вкусными. Но не в этот раз – Рома был голоден, он увлеченно жевал, вдыхая ароматы счастья, и молча кивал на все колкости в адрес папаши.

У мамы в квартире действительно пахло потрясающе – покоем, уютом, спасением. Рома четко это осознал, когда вернулся к себе. Едва захлопнул дверь, разулся, как учуял неладное. Чужой запах, совсем не такой, как у мамы. Не такой, каким был всегда. Каким-то образом этот чужой дух проник в квартиру.

Пару минут Рома просто стоял, точно посреди минного поля, все еще не уверенный, что это реальность. Запах не был явным, удушающим и бьющим в нос. Еле слышный, как щелчок мины, когда не понимаешь: ужасное уже случилось или, может, пронесет? И все-таки Рома его чуял, словно рецепторы, улавливающие по-настоящему мерзкие и пугающие запахи, научены эволюцией узнавать их при малейшем дуновении.

Рома пытался сообразить, вспомнить, не выкидывал ли в мусор что-то просроченное, не оставил ли на столе что-то, что могло испортиться. А следом понял, что и прислушивается. Дверь в ванную находилась в трех метрах и была распахнута. Он ждал – и страшился – шороха шторки.

Сердце стучало. Полный желудок заныл, просился наружу крайний кусочек пиццы. Рома придержал дыхание. Однако минуты прошли, а ни единого звука не последовало. Тишина. Понятная, нормальная. Но в то же время означавшая, что Маша так и не вернулась. Тут же стало стыдно, что он до сих пор не позвонил ей, не узнал, где она, что с ней. Живот скрутило, и Рома побежал в туалет.

К вечеру было ясно: это не мусор и не стухшая еда. В какой-то момент, блуждая по комнатам, Рома догадался принюхаться к себе. Запах мог быть и вовсе не чужим, а его собственным. Сколько он уже не ходил в душ? Потер в подмышках, почесал в паху – от пальцев несло. Рома вонял. А еще потные ноги и грязная голова.

И почему не помылся у матери? Странно, что она сама его не отправила, не затолкала под душ. Не учуяла?

Рома обреченно поплелся в ванную. Чем ближе подходил, тем, казалось, сильнее становился запах. Он менялся, словно тело от волнения истекало каким-то особым зловонным потом. Или это в раковине забился сток. Или в самой ванне. Волосы, грязь, сырость, всё вместе давало гниль. А может, крыса сдохла. Рома слышал, что эти твари, бывает, выползают из канализации.

Минуту всматривался в зазор между стеной и краем шторки.

Как будто бы стал больше… Стал шире настолько, что и голова туда пролезет. Это сквозняк, потоки воздуха при открытии-закрытии двери. Вот шторка и сдвинулась, чуть сместилась. Или даже проще – всего лишь угол зрения другой…

Однако Рома не спешил подходить, сдвигать шторку и лезть в ванну, чтобы смыть всю грязь и ужас последних дней. И часть сознания искренне не понимала почему. Что происходит? Это ведь занавеска, не стена! Смахнуть ее – одно движение, секунда. Другая часть молчала. Она свинцом наливала ноги, разгоняла сердце, пускала по пальцам, холодным и липким, дрожь.

Наконец Рома взорвался. «Какого черта!» – грянуло в голове.

Он шагнул к ванне, протянул руку к краю шторки.

Из-за шторки протянули руку тоже. Рома заметил тень. Ощутил ветерок. Почувствовал подушечками пальцев острое ледяное прикосновение.

И заорал. Он отпрыгнул. Дернул рукой, словно обжегся. И ударился о стиральную машину. Вытер ладонь о штаны и вылетел из ванной. Шторка шелохнулась. Легкое волнение прошло по ней.

Рома захлопнул дверь, вдавил ее плечом. И с криком «Чушь!» пнул по ней. Сбегая, он поймал свое лицо в зеркале: оно было испуганным. Но не непонимающе испуганным, а обреченно. Та, вторая, молчаливая часть шепнула правду. И шторка уже не могла ничего сдержать. Как, впрочем, и дверь.

Желудок подпрыгнул, Рома рванул в туалет, где его вывернуло наизнанку.

Ночью пришла Маша. Она была в своем белом аптечном халате с бейджиком. Рома обрадовался, засиял, готов был кричать и расплакаться. Покаяться в слезах. Но едва раскрыл рот, как онемел: Маша скинула халатик.

Голая и бледная в лунном свете, она стояла над ним, лежащим в постели. Он вспомнил кожей ее тепло и горячее дыхание, вспомнил ее запах, то блаженное, трепетное чувство, когда они сжимали друг друга в объятиях.

Маша легла на него, раздвинула ноги, и член сам проник в нее. Внутри было тепло, но сама Маша оказалась холодной. Совсем не двигалась, он делал все сам. Хотел ее согреть, но ощущал, что его тепла не хватает. Наоборот, оно покидало его.

Маша молчала. С ее слипшихся волос капало. Каждая капля – как ледяная игла. Затем она прижалась, сдавила Роме грудь, волосы упали ему на лицо. Влажные живые пряди оплели его, мешали вдохнуть, вползая в ноздри и рот. Рома в ужасе понял, что руки не слушаются.

А внизу приятной негой растекалось удовольствие. Толчок, еще один – и мурашечной волной оно побежало по телу. Рома испугался. Это было неправильно! Мерзко!

Дыхание перекрыло. Он задыхался от волос и вони. Сердце сжал холод.

Маша задрожала, вскинула голову в немом вопле. Вместо стона послышалось бульканье и отрывистый рык. Маша согнулась, разинула рот и изверглась зловонной жижей.

Рома подскочил в кровати то ли с криком, то ли с шумным вдохом. Весь взмокший, скользкий и больной. Горло пересохло, нос втягивал тяжелый, порченный воздух. Сердце билось о ребра. А в трусах было мокро и липко.

Он хотел лечь обратно, но за окном уже рассвело. Посмотрел на часы и выругался. Он опаздывал. Времени не оставалось даже умыться. Мелькнула мысль: какая глупость это опоздание и эта школа, всё-всё-всё уже не имеет смысла. Встала комом в горле, но он силком ее проглотил, запрятал. Собираться утром на работу было нормальным, понятным, и он уцепился за это.