Ни один вариант не складывался в полную картину, и это тревожило меня больше, чем конкретная угроза. Конкретную угрозу можно оценить, классифицировать, разработать протокол реагирования. Неизвестное не поддаётся протоколам.

Я повернулся на другой бок. Лежанка скрипнула. За стеной тихо шуршал мох, и где-то далеко, на периферии слуха, стучал дятел или что-то, что здесь заменяло дятлов.

Сон пришёл не сразу, а медленно, слоями, как засыпаешь после тяжёлой смены, когда тело устало до дрожи, а голова всё ещё перебирает случаи, снимки, результаты анализов. Сначала звуки отступили. Потом свет за веками стал ровнее, глубже. Потом пространство вокруг меня изменилось.

Тёмный туннель. Стены гладкие, влажные, покрытые чем-то, что блестело при свете, которого не было. Я шёл, хотя не чувствовал ног. Запах — мёд и жжёный камень, и под ними что-то ещё — серебристое, чистое, как запах первого снега, если бы в Виридиане существовал снег.

Впереди светилось мягкое, ровное свечение, похожее на свет операционных ламп, только теплее и живее. Я шёл к нему, и с каждым шагом запах усиливался, и стены туннеля начинали пульсировать, как стенки живого сосуда.

Я вышел в другую камеру — больше, шире, с потолком, который терялся в темноте. В центре на каменном постаменте лежал камень, похожий на мой — бордовый, пульсирующий, но крупнее и ярче, с золотистыми прожилками, которые ветвились по его поверхности, как капилляры в тканях.

Перед камнем стояла женщина.

Я видел только её руки — серебристые, тонкие, с длинными пальцами, покрытыми вязью мелких шрамов, похожих на корневую сеть. Руки двигались над камнем, не касаясь его, и в промежутке между ладонями и поверхностью что-то мерцало, как разряд статического электричества в замедленной съёмке.

Рина.

Я не видел её лица, не слышал голоса, но знал, что это она. Рубцовый Узел вибрировал с такой интенсивностью, что я чувствовал его даже во сне, даже в этом пространстве, которое было не совсем сном и не совсем реальностью.

Её Реликт был связан с моим через подземную сеть капилляров, через ту самую карту, которую я получил от камня — два Реликта общались, обменивались данными, и Рина, стоявшая перед своим камнем, видела всё, что мой камень фиксировал: мои ритуалы, мои капли серебра, мой вопрос, на который камень ответил вопросом.

Руки остановились. Серебристые пальцы замерли над камнем, и я почувствовал, как что-то щёлкнуло, как будто на другом конце линии повесили трубку.

Проснулся я от рывка, как будто меня за плечо дёрнули. Сел, тяжело дыша.

За окном мастерской стояла ночь. Светляк-Грибы на карнизе давали ровное зелёное свечение, и в этом свете я видел полки, склянки, очаг с остывшими углями.

Рина наблюдала с профессиональным интересом через инструмент, который был частью её повседневной работы. Она видела мои ритуалы так же отчётливо, как я видел пульс пациента на мониторе. И она решила вмешаться, потому что что-то в моих действиях заставило её это сделать.

Сдвинутый камень.

Рина поднималась к расщелине. Стояла рядом, пока я был внизу. Проверяла маскировку. И ушла, не оставив следов, потому что двадцать три года жизни в подземелье научили её двигаться так, как корни двигаются сквозь породу, не ломая, а обтекая.

Я откинулся на лежанку и уставился в потолок. Рубцовый Узел всё ещё гудел, но тише, и в этом затихающем гуле различил нечто новое — слабый отголосок чужого ритма, более частый, чем пульс моего Реликта, но созвучный ему. Два камня, два камертона, и между ними струна подземного канала, по которой шёл сигнал.

Она знала обо мне всё. А я о ней знал только имя и руки.

Заснул снова только через час, и на этот раз сон был пустым, чёрным, без туннелей и серебристых пальцев.

…

Утро пришло с коротким, деловитым стуком в дверь мастерской, после которого дверь приоткрылась и в щель просунулось лицо Горта.

— Ты нужен, — сказал он.

Я встал, натянул рубаху и вышел.

Горт стоял на пороге мастерской, и его взгляд был направлен вниз, на каменную ступень перед дверью. Я проследил за его взглядом.

Плошка.

Маленькая, глиняная, без орнамента. Грубая работа, лепка от руки, без гончарного круга. Обожжённая неровно — один бок темнее другого. Такую можно слепить из речной глины за час и обжечь на углях за ночь.

Внутри плошки лежали три капли жидкости.

Серебристые, как и мой экстракт.

Я взял плошку. Она была холодной, тяжелее, чем выглядела. Поднёс к носу.

Серебряная трава. Узнаваемый базовый аромат, тот же, что и в моём экстракте. Но поверх него лежали слои, которых я не мог воспроизвести — медовая нота, глубокая и чистая, потом что-то хвойное, потом лёгкий минеральный привкус, который я ощущал скорее задней стенкой горла, чем носом. Обработка была другой — не горячая мацерация, которую я использовал, не фильтрация через угольную колонну — что-то более тонкое, более медленное, требующее времени и терпения, которых у меня не было.

АЛХИМИЯ: Образец идентифицирован.

Серебряный Экстракт (неизвестная модификация).

Ранг: B- (оценочно).

Метод: предположительно — холодная ферментация с витальным катализатором.

Время изготовления: 72–96 часов (оценочно).

Совместимость с протоколом «Я здесь»: 94 %.

Примечание: три капли, точное количество для одного ритуала.

Горт молча стоял рядом. Он не спрашивал, откуда взялась плошка, кто её принёс и что это за жидкость. Он ждал, пока я сам скажу то, что сочту нужным.

— Когда ты пришёл? — спросил я.

— На рассвете. Дверь была закрыта, плошка стояла на ступени. Я не трогал.

— Видел кого-нибудь?

— Нет. Дозорный на стене тоже не видел. Я спросил.

Повернул плошку в руках. На дне, под каплями экстракта, что-то блеснуло. Я наклонил плошку, позволяя жидкости стечь к краю, и увидел процарапанные буквы — угловатый почерк, с наклоном влево, мелкий, экономящий каждый квадратный миллиметр.

Почерк Рины.

Одна строка:

«Он спрашивает, кто ты. Не отвечай серебром — ответь собой.»

Я перечитал трижды, потом поставил плошку на стол мастерской рядом со своей склянкой.

Два экстракта стояли рядом. Мой: D-ранг, мутноватый, с осадком на стенках склянки, варенный на коленке из домашнего тысячелистника и фильтрованный через самодельную угольную колонну. Её: B-ранг, прозрачный, золотистый, совершенный, сделанный с мастерством, на достижение которого мне понадобились бы годы.

Три капли — точно столько, сколько нужно для одного ритуала. Не четыре, не пять, не «с запасом на всякий случай». Три. Рина знала протокол, потому что она его написала. Она знала, сколько мне нужно, потому что наблюдала через свой Реликт. И она дала мне ровно одну дозу.

Не помощь — подарок, экзамен, проверка, приглашение к диалогу.

Всё сразу.

Её экстракт был совершенным инструментом для ритуала. Совместимость — девяносто четыре процента. Камень принял бы его легче, чем мой грубый D-ранг. Пульс Реликта снизился бы быстрее. Протокол «Я здесь» завершился бы за пять дней вместо семи. Время, которого у меня не было, можно было бы выиграть одной заменой.

Но.

«Не отвечай серебром. Ответь собой»

Если я использую её экстракт, камень услышит её голос, а не мой. Три капли ранга B, сваренные руками, несут в себе её почерк, её ритм, её «акцент» на языке серебра. Камень узнает эти руки, потому что знает её камень, а её камень знает её.

Мой экстракт был грубым, мутным. С токсичностью один и два десятых процента, что было рекордом для моего уровня, но для уровня Рины, вероятно, было чем-то вроде детского рисунка рядом с работой Рембрандта. Но этот экстракт был моим — мои руки варили его, моё тепло согревало склянку. И камень, получая мои капли, слышал мой голос, каким бы невнятным и корявым он ни был.

Рина спрашивала: ты пойдёшь коротким путём или длинным?

Нет, не так.

Рина спрашивала: ты ученик, который принимает чужие инструменты, или партнёр, который строит свои?