«Пока все идет хорошо», – думала Урсула. Но понял ли ее Эндрю? Хватит ли у него сообразительности распутать большой неровный клубок, чтобы обнаружить там записку весьма деликатного свойства? Да и на танцы ли он вообще направляется?

Вечер тянулся бесконечно. Никогда еще время для Урсулы не шло так медленно. Она просто места себе не находила. Уже после полуночи девушка услышала, как горсть камушков прокатилась по жестяному карнизу. В мгновение ока она оказалась у окна. Внизу в темноте стоял Кеннет Макнейр.

«О Кеннет, ты получил мою записку? Не опасно ли тебе быть здесь?»

«Вполне безопасно. Твой отец спит. Я два часа шагал туда-сюда по дороге, дожидаясь, пока свет у него в комнате не погаснет, да еще полчаса, чтобы он точно уснул. Лошади здесь. Выходи, Урсула. К рассвету мы будем в Шарлоттауне».

«Проще сказать, чем сделать, милый. Меня заперли. Но вот что – ступай-ка за новый амбар и принеси оттуда лестницу».

Через пять минут мисс Урсула, в плаще с капюшоном, неслышно спустилась по лестнице, а еще через пять они с Кеннетом уже мчались прочь от ее дома.

«Дорога впереди трудная, Урсула», – сказал Кеннет.

«С тобой, Кеннет Макнейр, я поскачу и на край света», – ответила Урсула.

О, ну конечно, Фелисити, ей не следовало говорить ничего такого. Но, видишь ли, в те дни людям трудно было сверяться с разделом этикета в газете. В дивных рассветных лучах красного октябрьского солнца, упавших на серую гладь моря, «Прекрасная леди» отчалила из гавани Шарлоттауна. На палубе стояли Кеннет и Урсула Макнейр, и новобрачная держала в руках, словно великую ценность, клубок серой самопрядной шерсти.

– Н-да, – произнес Дэн, зевая. – Такие истории мне нравятся. Никто не расстается и не помирает – это хорошо.

– А старый Хью простил Урсулу? – спросил я.

– В коричневом блокноте история заканчивалась на этом месте, – ответила Рассказчица, – но Несуразный Человек сказал, что да, через некоторое время.

– Наверное, это очень романтично – пуститься в бега, – задумчиво заметила Сесили.

– Выкинь-ка из головы эти дурацкие мысли, Сесили Кинг, – строго одернула ее Фелисити.

Воодушевление в доме Кингов росло по мере приближения Рождества. Атмосфера искрилась секретами. Все предшествующие недели дети проявляли ужасную скупость и скрупулезно пересчитывали накопленное. Загадочные кусочки рукоделия тайком переносились с места на место, отдельные личности шептались друг с другом по углам, и никто и не думал дуться на эти совещания, что непременно случилось бы в любое другое время года. Фелисити пребывала в своей стихии, ибо вместе с матерью была целиком поглощена приготовлениями к празднику. Сесили и Рассказчицу исключили из этого процесса: тетя Джанет с безразличием, а Фелисити – с демонстративным самодовольством. Сесили приняла обиду близко к сердцу и пожаловалась мне.

– Я так же принадлежу к этой семье, как и Фелисити, – сказала она с той долей возмущения, которая вообще была ей доступна, – и мне кажется, не стоит ей гнать меня отовсюду. Я хотела перетереть изюм для рубленой говядины, а она сказала, мол, нет, сама это сделает, потому что рождественская рубленая говядина – очень особенное блюдо, как будто я изюм правильно перетереть не смогу! Мне аж дурно становится от того, как Фелисити нос задирает со своей готовкой, – заключила Сесили в сердцах.

– Вот бы она хоть иногда ошибалась на кухне, – посочувствовал я. – Сразу бы поняла, что ничуть не лучше других.

Все приходившие по почте посылки от далеких друзей попадали в руки тети Джанет и тети Оливии, и открывать их не дозволялось до рождественского дня. Как же медленно тянулась эта неделя! Впрочем, долгожданный день все-таки настал – серый, хмурый, студеный, однако наполненный задором и яркой, словно красная роза, радостью. Дядя Роджер, тетя Оливия и Рассказчица пришли рано и остались на весь день; Питер тоже явился – с сияющей утренней физиономией, и был встречен торжествующими приветственными криками, ибо мы опасались, что он не сможет провести Рождество с нами, поскольку его мать хотела, чтобы на праздник он был дома.

– Ясное дело, придется мне остаться с ней, – скорбно сетовал накануне Питер, – но индейки на ужин не будет, ма это не по карману. И она вечно плачет по праздникам, говорит, дескать, они заставляют ее вспоминать отца. Она, конечно, не виновата, но все это не больно весело. Моя тетя Джейн не проливала бы слезы. Тетя Джейн говаривала, что, мол, не встречалось ей покуда мужчины, из-за которого стоило бы глаза портить. В общем, придется мне, видать, провести Рождество дома.

Однако в последний момент миссис Крейг получила приглашение от своей кузины в Шарлоттауне, и Питер, которому дали выбор – ехать с ней или остаться с нами, с удовольствием выбрал второе. Так что вся наша компания была в сборе, не считая Сары Рэй, которую мы звали, но ее мать не разрешила ей прийти.

– Ох уж эта мама Сары Рэй, – резко высказалась Рассказчица. – И без того всю жизнь мучает бедного ребенка, так еще и на праздник не пускает.

– У Сары сердце разрывается оттого, что она не может прийти, – участливо откликнулась Сесили. – Мне кажется, я и сама не смогу получать удовольствие, думая про нее – как она сидит дома одна и, скорее всего, читает Библию, а у нас тут праздник.

– Бывают занятия и похуже, чем Библию читать, – укоризненно вставила Фелисити.

– Но миссис Рэй заставляет ее делать это в качестве наказания, – возразила Сесили. – Когда Сара плачет из-за того, что ей хочется куда-то пойти, – а сегодня-то она точно будет плакать, – миссис Рэй заставляет ее читать семь глав из Библии. Не думаю, что так можно полюбить Библию. И я не смогу с ней потом обсудить вечеринку, а это минус половина веселья.

– Ты сможешь ей все рассказать, – заметил Феликс.

– Рассказывать не то же самое, что обсуждать, – отрезала Сесили. – Слишком односторонне.

Процесс открывания подарков доставил нам массу удовольствия. Некоторым досталось больше, чем другим, но все мы получили ровно столько, чтобы никто не чувствовал себя незаслуженно обделенным. От содержимого коробки, которую Рассказчице отправил из Парижа ее отец, глаза у нас полезли на лоб – столько внутри оказалось прекрасных вещей. Среди них выделялось красное шелковое платье – не такого яркого, пламенного оттенка, как прошлое, но густого темно-красного цвета, со всевозможными одурманивающими разум воланами, рюшами и бантами; а к платью прилагались еще маленькие красные атласные туфельки с золотыми пряжками и каблучками – тетя Джанет аж руками всплеснула от ужаса. Фелисити надменно бросила, что, казалось бы, Рассказчице красный должен был уже приесться, и даже Сесили поделилась со мной мыслью, что когда получаешь столько вещей сразу, то не ценишь их так, как если бы их было всего несколько.

– Мне никогда не надоест красный, – сказала Рассказчица. – Просто обожаю его – он такой роскошный и яркий. В красном я чувствую себя намного умнее, чем в любом другом цвете. Мысли так и текут мне в голову одна за другой. Ах ты, мое дорогое платьице – мое милое, блестящее, красное, как роза, сверкающее шелковое чудо!

Она приложила платье к себе и протанцевала по кухне.

– Хватит дурачиться, Сара, – одернула ее тетя Джанет. Она была добрая душа, наша тетя Джанет, и в ее пышной груди билось мягкое, любящее сердце. Однако бывали моменты, когда она с трудом мирилась с тем, что дочь бродяги-авантюриста (именно так он ей виделся) Блэра Стэнли наряжается в шелковые платья, тогда как ее собственные дочери должны носить клетчатые хлопчатобумажные или муслиновые платья, ибо в те дни, если тебе довелось уродиться женщиной, приходилось почти всегда довольствоваться единственным шелковым платьем за всю жизнь.

Рассказчица также получила подарок от Несуразного Человека – небольшой потрепанный томик с изрядным количеством пометок на полях.

– Это ведь не новая, а старая книга! – воскликнула Фелисити. – Вот уж не думала, что Несуразный Человек к тому же еще и скряга.