— Может быть, — согласился я, глядя ему прямо в глаза. — Но не сегодня. И не ты.

Я отступил на шаг и кивнул на дорогу.

— А теперь — пошел вон с моей земли. И передай своим хозяевам: время, когда людей считали скотом, здесь закончилось. Здесь работают люди. И я за своих людей горло перегрызу.

Приказчик обвел взглядом направленные на него стволы. Посмотрел на угрюмые, решительные лица моих «волков». Посмотрел на частокол, из-за которого на него смотрели сотни глаз тех, кого он привык считать своей собственностью.

Он понял, что проиграл. Сегодня.

— Мы еще встретимся, Воронов, — прорычал он, разворачивая коня. — И тогда никакие казаки тебе не помогут. Ты труп. Ходячий, говорящий труп.

Он ударил коня шпорами и рванул прочь. Его отряд, пятясь и озираясь на прицелы, потянулся следом. Только когда они скрылись в облаке пыли, Савельев опустил руку, и стволы смотрели вниз.

— Ушли, — выдохнул Степан, вытирая пот со лба. — Господи, я думал, сейчас начнется.

— Началось, Степан, — тихо сказал я, глядя вслед уходящей колонне. — Как раз сейчас всё и началось.

Я развернулся к воротам. Там, у частокола, стояли мои новые рабочие. Илья Петрович, мастер доменной плавки, держался за жерди забора так, что костяшки побелели. Кузьма-литейщик, писарь, плотники… Они видели всё. Они видели, как грозный демидовский приказчик, которого они боялись до дрожи в коленях, уполз, поджав хвост.

Я подошел к ним.

— Илья Петрович, — обратился я к мастеру. — Вы видели?

— Видел, Андрей Петрович, — хрипло ответил старик. В его глазах было что-то новое. Не страх, а злая, веселая искра. — Видел, как их умыли.

— Обратной дороги нет. Ни у вас, ни у меня. Рубикон перейден.

— Да и хрен с ним, с Рубиконом этим, что бы это ни было, — Кузьма сплюнул под ноги. — Железо варить надо, барин. А то лопаты, сказывают, кончились.

— Вот и займемся, — кивнул я. — Завтра домну достраивать. С вашим опытом мы её за неделю поднимем.

Я знал: теперь мне не нужно будет их погонять. Они будут работать не за страх, а за совесть. И за злость. А на злости, как известно, города строятся быстрее всего. Демидовы сами дали мне в руки тот молот, которым я разобью их блокаду.

Время измерялось не часами, не сутками, а уложенными рядами кирпича. Один, второй, десятый… Этот ритм въелся мне в подкорку, стал биением сердца всего Волчьего лога. Мы строили домну. Нет, не так. Мы вгрызались в реальность, пытаясь вырвать у неё право на жизнь.

Работа шла в три смены. Ночь перестала быть временем для сна. Факелы, пропитанные смолой, шипели и плевались огнем, выхватывая из темноты потные, перемазанные глиной лица, блестящие спины и бесконечное движение. Стук молотков, скрежет лопат о каменистую землю, хриплые команды и тяжелое дыхание десятков людей сливались в единый, монотонный гул, который не смолкал ни на минуту.

Я уже забыл, когда спал по-человечески. Час в конторе прямо на столе, подложив под голову папку с расчетами, — и снова на площадку. Кофе не было, чай закончился, поэтому мы пили отвар из чаги и смородинового листа, горький и вяжущий, но хоть как-то бодрящий.

— Андрей Петрович! — Архип, черный, как сам дьявол, вынырнул из клубов пыли у основания будущего фундамента. — Раствор стынет! А подвоз встал!

— Почему встал? — рявкнул я, перепрыгивая через кучу щебня.

— Тачка у Ваньки рассыпалась! Колесо лопнуло, ось пополам! Говорил же, металл никакой!

Это была катастрофа. Мелкая, но из таких мелочей складывался наш крах. Инструмент умирал. Кайла тупились о гранит, лопаты гнулись и ломались, тачки разваливались на ходу. Каждый сломанный черенок был трагедией, каждая лопнувшая ось — приговором. Заменить было нечем. Демидовская блокада работала безупречно: мы задыхались.

— Снимай колесо с телеги водовоза! — принял я решение на ходу.

— Так воду чем возить⁈

— Ведрами носить будут! Цепочку выстроим! Но раствор не должен встать!

Я метался по площадке, как челнок в ткацком станке. Здесь подбодрить, там наорать, тут показать, как правильно вязать армопояс из того лома, что мы насобирали. Люди валились с ног. Я видел, как Кузьма-литейщик, заснул стоя, опершись на лопату, и едва не упал в котлован. Пришлось трясти его за плечи, совать в руки кружку с ледяной водой.

— Держись, Кузьма! Держись, родной! — кричал я ему в лицо. — Еще немного! Достроим — выспишься на пуховой перине!

— На какой перине, барин… — хрипел он, вытирая мокрое лицо грязным рукавом. — Нам бы до зимы дожить…

Они понимали. Все понимали. Добыча золота падала с каждым днем — нечем было копать и мыть. Еда пока была, от губернатора обозы приходили исправно, но если мы не дадим металл, не сделаем новый инструмент, то эта лавочка прикроется — зимой нас ждет голод. Этот страх гнал людей вперед лучше любого кнута.

Но самым страшным был не голод и не усталость. Самым страшным было то, чего у нас не было. Огнеупорный кирпич.

Без него вся эта стройка — просто могила для наших усилий. Обычный кирпич в горниле домны рассыплется в прах, потечет стеклянной лужей при первой же плавке, и жидкий металл вырвется наружу, сжигая всё на своем пути.

Я сидел в наспех сколоченном сарае, который мы гордо именовали «лабораторией», и смотрел на куски глины, разложенные перед Раевским. Поручик выглядел не лучше меня: ввалившиеся глаза, щетина, руки в ссадинах и глиняной корке.

— Андрей Петрович, — тихо сказал он, вертя в руках сероватый комок. — Это безумие. Технология производства шамота требует вылеживания глины годами. Обжига при температурах, которые мы едва можем достичь. Кварц нужен чистейший…

— У нас нет лет, Раевский, — отрезал я, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — У нас есть дни. Максимум — полторы недели. Что с той глиной, которую Матвей привез с Дальнего ручья?

— Жирная. Слишком жирная. Трескается при сушке. Я пробовал добавлять песок — становится хрупкой.

Я ударил кулаком по столу. Пыль поднялась облачком в свете лампы.

— Думай! Вспоминай курс химии! Что делает глину тугоплавкой? Глинозем! Оксид алюминия! Где его взять?

— Каолин… Но где здесь каолин? — Раевский потер переносицу, оставляя на лице грязный след. — Андрей Петрович, есть одна мысль. Мы нашли выходы белой глины у реки. Но она с примесями. Если мы её прокалим… предварительно… измельчим в пыль и добавим в основную массу…

— Шамот, — выдохнул я. — Ты предлагаешь сделать самопальный шамот.

— Да. Обжечь куски этой глины до спекания в нашей вагранке. Размолоть их в муку. И замешать с сырой глиной. Это снизит усадку и… возможно… даст нужную огнеупорность.

— Возможно? — я впился в него взглядом.

— Гарантий нет. Никаких. Если пропорция будет неверной хоть на долю… кирпич лопнет. Если недожжем шамот — поплывет. Если пережжем — не схватится.

Это был риск. Чудовищный, неоправданный по любым инженерным меркам риск. Мы собирались строить сердце металлургического завода из материала, сделанного методом «тыка» и молитвы. Горный инженер из столицы, узнав об этом, застрелился бы от позора или посадил бы меня в сумасшедший дом.

— Делай, — сказал я. — Прокаливай. Мели. Меси. Завтра утром мне нужна пробная партия. Десять штук. Обожжем в кузнечном горне и проверим.

Следующие сутки прошли в аду. Раевский, Архип и я не вылезали из «лаборатории». Мы дробили обожженную глину кувалдами, просеивали через сито, украденное с кухни (Марфа чуть не убила нас за это), месили грязную жижу руками, стирая кожу до крови.

Первая партия кирпичей вышла корявой, но плотной. Мы сушили их прямо у стенок вагранки, рискуя, что их порвет паром. Но они выдержали. Затем — обжиг.

Когда мы вытащили раскаленный, светящийся вишневым светом кирпич из горна и бросили его в ведро с водой, он зашипел, как рассерженная змея. Вода вскипела.

Мы склонились над ведром. Если он треснул — все конец.

Раевский дрожащими руками, обмотанными тряпкой, достал кирпич. Целый. Звенит, если ударить молотком, как хороший фарфор.