— А знаете, Андрей Петрович, — вдруг сказал Арсеньев, вертя в пальцах пустую стопку. — Я ведь думал, вы нас в каторгу заманили. А у вас тут… Порядок. Странный, непривычный, но порядок.

— Порядок — это то, чего не хватает России, — ответил я. — А скажите мне, Иван Сидорович, как так вышло, что вы, боевой лекарь, оказались не у дел?

— А то вы не знаете, Андрей Петрович, почему мы на самом деле здесь? — ответил Арсеньев, продолжая рассматривать пустую стопку.

— Почему?

— Потому что нас предали. Не солдаты. Солдаты у нас золотые были, герои двенадцатого года. Нас свои же и предали.

Раевский ударил кулаком по столу.

— Я в тот день был в карауле, — глухо сказал он. — Когда Шварц приказал пороть фельдфебелей… за то, что у них мундиры «не так сидят». Старые солдаты, с Георгиями на груди! Я видел, как у них скулы ходили. Я пытался доложить командиру бригады… Меня вышвырнули из кабинета. Сказали: «Молокосос, не лезь, это дисциплина». Дисциплина! Издевательство это, а не дисциплина!

— А я рапорты о хищениях писал, — мрачно добавил Бельский. — Шварц урезал пайку, экономил на сукне, а разницу — себе в карман. А когда бунт начался, он первым делом на нас, квартирмейстеров, всё свалил. Мол, из-за плохой каши солдаты взбунтовались, а не из-за его жестокости. Сделали меня крайним. В растратчики записали, хотя я ни копейки не взял.

Арсеньев кивнул.

— Я освидетельствовал тех, кого он порол. Писал в журнале: «Вред здоровью, не годен к строю». А он рвал листы и орал, что я щенок и потакаю черни. Когда полк раскассировали, мне предложили остаться… если подпишу бумагу, что солдаты были пьяны и буйны. Я не подписал.

Он поднял глаза на меня.

— Я честь не продал, Андрей Петрович. Но у меня дочь на выданье. И жена больная. А меня лишили права практики в столицах. Я думал — конец.

Я налил им еще.

— Не конец, господа. Начало. Здесь, в тайге, Шварца нет. И Петербурга нет. Здесь правда простая: сделал дело — молодец. Ошибся — исправляй.

Я чокнулся с ними.

— Поручик Раевский, завтра идете к Архипу. Золотниковый механизм на паровике барахлит, посмотрите своим инженерным глазом. И мост через Виширу надо пересчитать, хлипковат он.

— Есть, — выдохнул Раевский, и я увидел в его глазах тот самый огонь, который гаснет в затхлых канцеляриях, но разгорается на передовой.

— Штабс-капитан Бельский, принимаете склады. Ревизия полная. Каждый гвоздь на счет. Если увижу недостачу — не взыщите, трибунал у нас скорый. Но если наведете прусский порядок — озолочу. Степан вам в помощь.

— Рад стараться, — буркнул Бельский, расправляя плечи.

— А вы, Иван Сидорович… У меня там Тимофей-фельдшер толковый, но знаний маловато. Сделайте из лазарета госпиталь. Чтоб как в Гвардии было. Чистота, уход, наука.

Лекарь выпрямился, словно сбросил лет десять.

— Будет исполнено, Андрей Петрович. Будет госпиталь.

Мы выпили.

За окном гудела паровая машина, стучали колеса вагонеток. Моя маленькая армия получала свой офицерский корпус. Обиженный, битый, озлобленный на Империю, но верный тому, кто дал им второй шанс. И эти люди, прошедшие через унижение Семёновского плаца, теперь будут грызть землю зубами, чтобы доказать всему миру — и в первую очередь самим себе — что их рано списали в утиль.

Утро началось не с кофе — его в наших краях отродясь не водилось, да и цикорий был на вес золота, — а с ощущения надвигающейся катастрофы. Оно висело в воздухе, плотное и липкое, как туман над Виширой.

Я сидел в конторе, пытаясь свести дебет с кредитом в ведомости по углю, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Степан. Вид у моего управляющего был такой, словно он только что лично похоронил любимую тещу, но выяснилось, что она восстала из мертвых.

— Беда, Андрей Петрович, — выдохнул он, стряхивая с плаща капли мороси. — Обоз из Тулы… встал.

Я отложил перо. Внутри похолодело. Тульский обоз — это не просто телеги. Это инструменты. Это пятьсот лопат из хорошей рельсовой стали, это кайла, это, черт возьми, гвозди и скобы, без которых все наше строительство — просто куча бревен.

— Где встал? — спокойно спросил я, хотя пальцы сами собой сжались в кулак. — Размыло дорогу? Разбойники?

— Хуже, — Степан прошел к столу и бросил передо мной мятый конверт с сургучной печатью какой-то транспортной конторы. — В Казани тормознули. На перевалке. Пишут — «карантинные меры», «неясность в накладных». Но возчик наш, который с оказией добрался, другое сказывает.

— И что он сказывает?

— Перекупили, Андрей Петрович. Прямо с колес. За тройную цену.

Я почувствовал, как дергается веко.

— Тройную? Степан, у нас контракт подписан. Залог внесен. Это же купеческое слово, мать его!

— Слово — оно слово и есть, пока звон золота не заглушит, — мрачно усмехнулся Степан, наливая себе воды из графина. Руки у него дрожали. — Приказчик тульский, что обоз вел, продал груз другим людям. А нам отписку кинул, мол, товар испорчен в дороге, вернем залог с неустойкой.

Неустойка. Слово-то какое придумали. Мне не нужна их неустойка. Мне лопаты нужны. У меня в Волчьем логу три смены людей, а инструмент уже на ладан дышит. Сталь там — одно название, гнется об твердый камень, как жесть.

— Кто? — спросил я. — Кто перекупил? Тут я основной золотодобытчик! Кому мы так поперек горла встали?

Степан вытащил из внутреннего кармана еще одну бумагу. На этот раз — официальный бланк с гербом Горного правления.

— А вот это, Андрей Петрович, час назад Федька, мой человек, привез. Из Екатернбурга.

Я развернул плотный лист. Строчки, написанные каллиграфическим почерком, прыгали перед глазами.

«…ввиду перераспределения казенных нужд… аннулировать квоты на отпуск сортового железа и инструментальной стали… приостановить действие лицензий на закупку… до особых распоряжений…»

Я швырнул лист на стол.

— Они издеваются? Казенные нужды? Страна не воюет! Какие к черту нужды?

— Демидовские, — тихо произнес Степан.

В кабинете повисла тишина. Такая, что слышно было, как за окном стучит дождь по крыше и далеко, на реке, свистит наша паровая машина.

Демидовы. Хозяева Урала. Люди, которые владели горами, заводами и душами задолго до того, как я вообще узнал, что такое девятнадцатый век. Я знал, что рано или поздно мы пересечемся. Но я думал, что я для них — мелкая сошка, комар, которого лев не замечает.

Ошибся. Комар начал пить слишком много крови.

— Значит, заметили, — констатировал я, откидываясь на спинку стула. — Не стали мараться с бандитами, решили задушить чисто, по-деловому.

— Им не нравится, что вы платите серебром, Андрей Петрович, — продолжил Степан. — Им не нравится, что мужики с их заводов на нашу сторону поглядывают. Что вы школы строите, лечите бесплатно. Это дурной пример. А дурной пример для их крепостных порядков страшнее бунта.

— И они перекрыли кислород.

— Именно. Тульский груз — это полбеды. Я узнавал, наши заказы в Екатеринбурге на складах «потерялись». Гвозди, скобы, цепи для насосов — всё под арестом или «продано». Нас в кольцо берут, Андрей Петрович. Блокада это.

Я встал и подошел к окну. Внизу, во дворе, кипела работа. Люди тащили бревна, стучали топоры, дымила кухня. Огромный, сложный механизм, который я запустил, который набрал инерцию.

Но любой механизм встанет, если в него перестанет поступать смазка. Или запчасти и инструмент.

Мы привыкли, что всё можно купить. Было бы золото. А золото у нас было. Я совершил классическую ошибку человека из будущего — понадеялся на глобализацию, на рынок. Я забыл, что в этом времени рынок — это базар, где прав тот, у кого дубина больше. А у Демидовых дубина размером с губернию.

— Сколько у нас запаса? — спросил я, не оборачиваясь.

— По инструменту? — Степан пошуршал бумагами. — Лопат целых — десятка три на складе. Кайл — побольше, но они тупятся быстро, а точить уже нечем, напильники тоже в том обозе ехали. Гвоздей… на неделю стройки, если экономить. А дальше — хоть зубами бревна грызи.