— Архип, — позвал я. — Дай клещи.

Кузнец протянул мне длинные кузнечные клещи. Я ухватил крайний слиток — штык, как его называли. Он был тяжелым, килограммов десять. От него всё еще шло тепло, пробивавшее даже через расстояние.

Я поднял его. Руки дрогнули от веса, но я удержал.

Черный, шершавый, некрасивый кусок чугуна.

— Вот оно, — сказал я тихо, но в тишине меня слышали все. — Наша свобода.

Я повернулся к Игнату, к Степану, к Раевскому.

— Демидовы перекрыли нам кислород. Они думали, мы задохнемся без их железа. Они думали, мы приползем на коленях, вымаливая лопату или гвоздь.

Я поднял слиток выше, чувствуя, как его тяжесть наливает мышцы силой.

— Вот ответ. Это наш металл. Мы его сварили из грязи и упрямства. Теперь мы сами себе хозяева.

Я бросил слиток обратно в песок. Глухой удар прозвучал как точка в конце предложения.

— Архип!

— Аюшки?

— С Ильей Петровичем, — я кивнул на мастера. — Готовьтесь ко второй плавке. Печь не глушить. Теперь она должна работать как часы. Посменно. С кормёжкой, с отдыхом, но без остановок.

— Будет исполнено.

Я развернулся и побрел к конторе. Адреналин отпускал, и наваливалась свинцовая усталость. Рука, которую я обжег при пробивке летки, начинала немилосердно ныть.

Сзади снова поднимался шум. Но теперь это был не радостный рев и не крики ужаса. Это был деловой гул. Стук молотков, скрежет лопат, команды десятников. Звук маховика, который начал раскручиваться, и остановить его теперь не сможет ни одна сила на Урале.

Я зашел в кабинет, рухнул в кресло, не раздеваясь. Завтра мы начнем ковать нашу новую реальность. И пусть Демидовы подавятся своей злобой. У нас теперь есть железо. А у кого железо — у того и правда.

Курьер выглядел здесь, в Волчьем логу, так же неуместно, как балерина в забое.

Я стоял на крыльце своей конторы, вытирая промасленной ветошью руки, черные от графитовой смазки. Вокруг гудел поселок: ритмично ухала паровая машина, звякали цепи подъемников, а от домны тянуло тяжелым, сернистым духом «большой металлургии». Жизнь здесь пахла потом, железом и углем.

А от этого надушенного хлыща на породистом жеребце пахло хорошим сукном и дорогим табаком.

— Господин Воронов? — брезгливо спросил он, не спешиваясь. Его взгляд скользнул по моей грязной куртке, по сапогам, облепленным глиной, и остановился на лице.

— Он самый, — ответил я. — С чем пожаловали?

Курьер поморщился. Он выудил из кожаной сумки плотный конверт с сургучной печатью.

— Пакет от Его Превосходительства, господина губернатора Есина. Лично в руки.

Он протянул конверт, стараясь не коснуться моей грязной руки. Я усмехнулся и нарочито медленно забрал послание. Бумага была плотной, дорогой, шершавой на ощупь. Герб губернии, вдавленный в красный сургуч, смотрел на меня с немым укором.

— Ответ нужен будет? — спросил я, вертя конверт.

— Не велено, — процедил курьер, разворачивая коня. — Велено лишь доставить.

Он дал шпоры, и его жеребец, всхрапнув, рванул прочь от этого «ада», поднимая фонтаны пыли. Курьер спешил покинуть место, где люди работают руками, а не перекладывают бумажки.

Я проводил его взглядом, затем сломал печать.

Внутри лежал лист с золотым тиснением. Каллиграфический почерк, завитушки, высокий слог.

«Андрей Петрович… Имею честь пригласить Вас на ежегодный Осенний бал… Общество лучших людей губернии… Надеюсь на приятную беседу о судьбах нашего края…»

Я хмыкнул. Бал. Танцы, шампанское, декольте и эполеты.

— Степан! — крикнул я, не оборачиваясь.

Управляющий, который, словно тень, уже материализовался в дверях конторы, подошел ближе.

— Что там, Андрей Петрович? Неужто ревизия опять? Или жандармы?

— Хуже, Степан. Гораздо хуже. Танцевать зовут.

Я протянул ему приглашение. Степан пробежал глазами по строчкам, и лицо его, до этого озабоченное текучкой, стало серым и серьезным. Он понимал язык этой бумаги лучше, чем я — язык домны.

— Это не бал, Андрей Петрович, — тихо сказал он, опуская лист. — Это вызов, как вы говорите — «на ковер».

— Догадываюсь, — я зашел в кабинет, бросив приглашение на стол, заваленный чертежами. — «О судьбах края» он поговорить хочет. Читается как: «Какого черта, Воронов, ты сманил половину рабочих с заводов Демидовых и устроил у себя республику?»

— Именно так, — кивнул Степан, закрывая дверь. — Слухи дошли до верха. То, что мы мастеров с Невьянского перетянули, да еще с такой помпой, Есина напугало. Демидовы, поди, уже все пороги ему обили с жалобами на «разбойника Воронова». Теперь губернатор хочет лично послушать вашу версию.

— Явка с повинной, значит, — констатировал я, наливая себе воды из графина. — Хочет понять: правду ли ему нашептали про беженцев от Демидовых или же брехня всё это. Если я там опозорюсь или покажу слабину — сожрут. Если буду слишком наглым — испугаются и тоже сожрут, но уже со страху.

Степан подошел к окну, заложив руки за спину. В его позе появилось что-то от того старого чиновника, которым он когда-то был.

— Вам придется ехать, Андрей Петрович. Отказ будет воспринят как оскорбление и признание вины.

— Я поеду. Вопрос в том, как.

— Как равный, — жестко сказал Степан, поворачиваясь ко мне. — Вы должны быть там не «лапотником», которому повезло найти жилу. Не выскочкой из грязи. Вы должны показать им, что вы — фигура. Что за вами не просто железо и золото, а… порода.

Я посмотрел на свои руки. Мозоли, въевшаяся копоть, шрам от ожога.

— Порода, говоришь? Степан, я забыл, когда последний раз вилку держал не как лопату. Я здесь живу в ритме «три смены через одну». Какой к черту этикет?

— Вот этим мы и займемся, — безапелляционно заявил Степан. В его глазах загорелся огонек. — До бала две недели. За это время, Андрей Петрович, я выбью из вас прораба и сделаю, если не дворянина, то человека, которого не стыдно посадить за один стол с губернатором.

— Ты? — я удивленно поднял бровь.

— Я, — с достоинством подтвердил он. — Вы забыли, Андрей Петрович? Я двадцать лет в канцелярии просидел. Я видел, как люди карьеры делали одним поклоном. И как рушили их одной неверно сказанной фразой. Я знаю этот террариум изнутри.

Начался ад. Только теперь это был не ад физического труда, а пытка хорошими манерами.

Степан взялся за дело с той же дотошностью, с какой я строил домну. Он превратил мой вечерний час отдыха в муштру.

— Спину! — командовал он, расхаживая по моему кабинету с линейкой в руках. — Андрей Петрович, вы входите в залу, а не в забой! Плечи развернуть! Подбородок выше! Вы не ищете под ногами самородки, вы смотрите поверх голов! Взгляд должен быть… скучающим, но внимательным. Как у сытого волка.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя себя идиотом.

— Степан, это цирк. Мои деньги говорят громче моей осанки.

— Ваши деньги там есть у каждого второго, — парировал он. — А вот манеры… Если вы войдете туда, шаркая ногами и сутулясь, они решат, что вы — случайность. Калиф на час. И начнут вас клевать. Они акулы, Андрей Петрович. Они чуют запах «мужика» за версту. Вы должны пахнуть властью.

Он заставлял меня ходить. Кланяться. Представляться.

— Нет! — морщился Степан. — Не «здрасьте». И не руку тяните первым! Вы ждете. Если губернатор протянет — пожимаете. Коротко, твердо, но не ломаете ему пальцы, как вы это с Архипом делаете! Это рукопожатие, а не соревнование кто кому кисть сломает!

Мы репетировали диалоги. Степан играл роль то ехидной купчихи, то надменного жандармского полковника.

— «Андрей Петрович, ходят слухи, что у вас на приисках укрываются беглые каторжники…» — елейным голосом спрашивал он, изображая воображаемого собеседника.

— Да пошли они… — начинал я.

— Нет! — Степан хлопал линейкой по столу. — Ответ неверный! Вы улыбаетесь. Лишь уголками губ. И говорите: «Ваше Превосходительство, слухи — это удел праздных умов. На моих предприятиях трудятся исключительно вольные люди по контракту. Порядок и законность — мои главные принципы». Повторите.