Я протянул руку через стол и накрыл её холодные пальцы своей ладонью. Она не отдернула.

— Вы понимаете, что я сейчас в состоянии войны с вашим родом? — спросил я тихо. — Если вы встанете на мою сторону, обратной дороги не будет. Вас проклянут. Лишат наследства.

— Наследство уже проиграно дядей в карты, — горько усмехнулась она. — А проклятия… Я их не боюсь. Я боюсь прожить жизнь впустую.

В этот момент я понял одну вещь. Я больше не могу её отпустить. Не потому, что она красивая. Не потому, что она Демидова. А потому, что в этом диком, чужом для меня мире я впервые встретил человека, который говорил на одном со мной языке. Языке действия.

— Анна, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я не могу обещать вам балов и спокойной жизни. Но я могу обещать вам дым, грохот, чертежи паровых машин и возможность самой решать свою судьбу. И, возможно, пулю, если мы где-то ошибемся.

— Звучит как лучшее предложение руки и сердца, которое я получала, — она улыбнулась, и я увидел, как у неё на щеке появилась ямочка. — Хотя вы, конечно, не делали мне предложения.

— Пока нет, — серьезно ответил я. — Сейчас я предлагаю вам союз. Шпионский, если хотите. Вы ведь знаете планы дяди?

Её лицо стало серьезным.

— Знаю. Он собирает людей, Андрей. Таких, чтоб умели устраивать несчастные случаи так, что комар носа не подточит.

Я сжал её руку сильнее. Это уже серьезно. Профессионалы.

— Спасибо, Анна. Это ценная информация.

— Мне пора, — она с неохотой высвободила руку и начала надевать перчатку. — Если хватятся…

— Я провожу.

— Нет! — она испуганно вскинулась. — Если нас увидят вместе на улице…

— Мы выйдем через черный ход. И я посажу вас на извозчика за два квартала отсюда. Никто не увидит.

Мы вышли в сырые сумерки. Дождь усилился. Я нашел извозчика, заплатил ему вперед щедро, так, чтобы он забыл лица пассажиров.

Когда она уже сидела в пролетке, я задержал дверцу.

— Мы еще увидимся? — спросил я.

Она посмотрела на меня из темноты экипажа.

— Я найду способ, Андрей. Инженер всегда найдет решение, верно?

— Верно.

Она уехала, растворившись в дождливой мути Екатеринбурга. А я остался стоять на мостовой, чувствуя, как внутри разгорается новый пожар. И это было посильнее домны. Теперь у меня была не просто цель выжить и построить завод. Теперь у меня появился еще один повод сломать хребет Демидовской империи.

Нужно было забрать её оттуда. Любым способом.

Я развернулся и быстро зашагал к нашей конторе. Степан, наверное, уже с ума сходит. Пусть. У меня для него была новая задача. И она ему очень не понравится.

Степан ждал меня не в конторе, а прямо на улице, нервно расхаживая под козырьком крыльца. Он напоминал маятник старых часов, у которого сорвало пружину: шаг влево, шаг вправо, резкий поворот. Увидев меня, он не бросился навстречу, как обычно, а замер, словно гончая, учуявшая дичь.

— Андрей Петрович! — выдохнул он, едва я подошел ближе. Лицо его было серым, как екатеринбургское небо, и даже в сумерках я заметил, как мелко дрожит у него левое веко. — Слава Богу. Я уж думал, посылать Игната по всем кофейням.

— Что случилось? — спросил я, открывая дверь и пропуская его вперед, в тепло натопленной прихожей. — Жандармы постучались? Или губернатор решил отменить свой бал задним числом?

— Бал — это цветочки, — мрачно отозвался Степан, стряхивая капли дождя с плеч. Он прошел в мой временный кабинет, плотно прикрыл дверь и сразу же начал выкладывать на стол бумаги из старого кожаного портфеля. Руки у него тряслись так, что один лист спланировал на пол. — Тут ягодки поспели. Волчьи.

Я поднял упавший лист. Это была копия какого-то прошения, написанная быстрым, смазанным почерком писаря, который явно торопился.

— Читай, — кивнул Степан. В его голосе не было привычного чиновничьего подобострастия, только голая, звенящая тревога. — Это мне мой человек из губернской канцелярии полчаса назад передал. Рисковал головой, между прочим.

Я пробежал глазами по строкам. Канцелярит девятнадцатого века был зубодробительным, но суть я уловил мгновенно.

«…касательно незаконного удержания крепостных душ и заводских мастеровых… считать заключенные контракты ничтожными ввиду отсутствия правомочий… признать беглыми преступниками… подлежат немедленному возвращению законному владельцу под конвоем…»

— Они идут ва-банк, — констатировал я, бросая лист на стол. — Демидов решил не пачкать руки дуэлями. Он решил использовать самый страшный каток Империи — судебную машину.

— Именно, — Степан рухнул на стул и закрыл лицо руками. — Я этого боялся больше всего. Убийцу можно пристрелить. Бандита можно перекупить. А вот судью, которому уже занесли чемодан ассигнаций из Петербурга, не перешибешь ничем, кроме другого такого же чемодана.

— Что конкретно они задумали? — я сел напротив, чувствуя, как внутри снова собирается холодный ком, вытесняя недавнее тепло от встречи с Анной. Романтика закончилась, едва начавшись. Реальность ударила под дых.

— Все просто, как удар ломом, — глухо отозвался Степан, не отнимая рук от лица. — Демидов подал иск. Он утверждает, что все наши вольнонаемные — это беглые крепостные, которых он «временно» отпустил на оброк, а теперь требует назад. А те, кто действительно вольные… ну, их контракты якобы подписаны под давлением или являются подложными.

— Бред, — отрезал я. — У нас есть долговые расписки. Я их выкупил. Есть подписи каждого рабочего в присутствии свидетелей.

— Вы не понимаете, Андрей Петрович, — Степан наконец поднял голову. Глаза его были красными от бессонницы. — В суде не важна правда. Важно, на чьей стороне судья. А мой человек шепнул, что судье Неедову вчера доставили бочонок «французского вина» прямиком из демидовского погреба. И это только аванс.

Он потянулся к бумагам, выудил еще одну.

— Схема такая: на днях будет закрытое заседание. Без нас. Вынесут заочное решение о признании контрактов ничтожными. Объявят людей в розыск. И сразу же, в тот же день, выпишут предписание исправнику и жандармскому управлению: обеспечить возврат собственности.

— Силовики, — понял я.

— Да. К нам придут не приставы с бумажками. К нам придет рота солдат или казачья сотня. С официальным приказом: «Вернуть беглых». И если мы окажем сопротивление — это бунт. Каторга. Виселица.

Я встал и подошел к окну. Вид на мокрую улицу больше не успокаивал. Теперь каждый прохожий казался шпионом, каждый экипаж — вестником беды.

— Значит, они хотят забрать людей, — медленно проговорил я. — Обезглавить завод. Если заберут мастеров — Илью Петровича, Кузьму, литейщиков — домна встанет. Мы захлебнемся. Производство умрет, а меня посадят на цепь, как банкрота и мошенника.

— Или повесят, если кто-то из силовиков «случайно» погибнет при задержании, — добавил Степан. — Андрей Петрович, нам надо бежать.

Я резко обернулся.

— Бежать? Куда? В Сибирь? В Китай?

— На прииск, — Степан начал лихорадочно собирать документы в папку. — Здесь нам делать нечего. В городе мы как на ладони. Нас арестуют прямо в постелях, как только подпишут бумагу. Нужно возвращаться в Волчий лог. Немедленно.

— И что мы будем делать в логу? Отстреливаться от регулярной армии? Савельев, конечно, лих, но против пушек он не попрет.

— Бумажная оборона, — глаза Степана лихорадочно блестели. — Единственный шанс. Мы должны успеть подготовить встречный вал документов. Жалобы в Сенат, прошения на Высочайшее имя, свидетельские показания, заверенные не местным подкупленным нотариусом, а… придумаем кем. Мы должны завалить их бюрократией так, чтобы у жандармов руки опустились это разгребать.

— Собирайся, Степан, — скомандовал я, запихивая револьвер за пояс. — Времени на жалобы в Сенат сейчас нет. Если они перекроют выезды из города, мы окажемся крысами в бочке. Писать будешь в Волчьем логу, под охраной казаков.

Степан кивнул, лихорадочно сметая бумаги в портфель. Его руки тряслись, чернильница чуть не опрокинулась, но он удержал её в последний момент, оставив на столешнице черную кляксу, похожую на раздавленного паука.