— Что там, Воронов? — раздался голос Николая из открытого окна кареты.

Я быстро скомкал записку в кулаке.

— Доклад о состоянии дороги, Ваше Высочество. Ночью прошел дождь, есть размытые участки, но гать держит.

Я повернулся к Ивану. Говорить нужно было быстро и тихо.

— Передай немедленно. — Я говорил сквозь зубы, сохраняя на лице дежурную полуулыбку. — Пленных держать в погребе. Рты заткнуть кляпами. Охрану удвоить, но спрятать. Чтобы ни звука, ни шороха. Ничто не должно омрачить визит. Выстрелов не допускать. Если кто дернется — бить прикладами, но тихо. Понял?

— Так точно, Андрей Петрович, — одними губами ответил Иван. — Передам.

Я вернулся в карету. Николай Павлович смотрел на меня испытующе.

— У вас вид, будто вы узнали о начале войны, Воронов.

— Война с бездорожьем идет каждый день, Ваше Высочество, — ответил я, садясь напротив. — Но пока мы побеждаем.

Карета тронулась. Я откинулся на спинку, чувствуя, как скомканная бумажка жжет ладонь. Мои прииски были уже близко, и там, в погребе, сидели свидетели того, что Демидов перешел черту. Но предъявлять их сейчас было нельзя. Николай не любит грязи. Ему нужен триумф техники, а не разборки хозяйствующих субъектов.

Пока.

— Итак, — произнес Николай, возвращаясь к прерванному разговору, — вы говорили про кавитацию. Продолжайте. Мне интересно, как вы решили проблему эрозии лопаток…

Последняя верста далась нам особенно тяжело. Не физически — дорога, которую я строил с маниакальным упорством, выдержала даже тяжелую карету Великого Князя, — а морально. Тишина в обитом бархатом салоне сгустилась до состояния киселя. Николай Павлович больше не задавал вопросов о давлении пара. Он смотрел в окно, и по мере того, как лес становился гуще, а цивилизация оставалась позади, его лицо мрачнело.

Я знал, что он ожидает увидеть. Я читал эти отчеты в архивах будущего. Уральский прииск образца начала XIX века — это филиал ада на земле. Грязь по колено, в которой копаются полуголые, изможденные люди. Землянки, крытые дерном, где спят вповалку по сорок человек, задыхаясь от смрада и вшей. Пьяный угар как единственное средство забыться. Ржавое железо, скрип, мат и безнадега.

Именно такую картину рисовал ему Демидов. Именно к этому готовил его собственный опыт инспекций. Он ехал не на завод, он ехал в выгребную яму, где какой-то выскочка-самоучка посмел заявить о «новом порядке».

Экипаж качнулся и замедлил ход. Колеса, до этого мягко шуршавшие по утрамбованной гати, застучали по бревенчатому настилу моста через ров.

— Приехали, Ваше Высочество, — тихо произнес я.

Есин вжался в угол, зажмурившись, словно ожидая удара. Николай Павлович лишь поджал губы, поправил перчатку и кивнул лакею, чтобы тот открыл дверь.

Первое, что ударило в уши, когда дверь распахнулась, была не ругань надсмотрщиков и не пьяные песни. Это была тишина. Не мертвая, кладбищенская, а рабочая, ритмичная тишина, которую нарушало лишь размеренное «чух-чух-ш-ш-ш» паровой машины и звонкий, как метроном, перестук молота в кузнице.

Николай вышел из кареты, ступив сапогом на… чистые доски.

Он замер. Его нога, занесенная для шага в ожидаемую грязь, опустилась на сколоченный из горбыля, но выскобленный до желтизны тротуар.

Я вышел следом и встал за его левым плечом.

Перед нами лежал «Лисий хвост». Но не тот, в который я пришел впервые. Это был военный лагерь. Римский каструм, возведенный посреди тайги, но с русской душой и инженерной педантичностью.

— Что это? — тихо, с ноткой искреннего недоумения спросил Николай.

Прямо перед нами, на широком плацу, утрамбованном и посыпанном речным песком (Архип, старый чертяка, даже песок просеял!), стояли люди.

Не толпа. Не сброд. Каре.

Пятьдесят человек выстроились в идеальные линии. Никаких лохмотьев. На каждом — добротная роба из плотной парусины, крашенная в серый цвет. Не казенная униформа, а удобная рабочая одежда, но сшитая по единому образцу. На ногах — сапоги. Смазанные дегтем, крепкие сапоги, а не лапти или стоптанные опорки. Подпоясаны широкими кожаными ремнями, на которых висели не ножи, а инструменты в чехлах.

Они стояли молча, сняв шапки. Лица — чисто выбритые (моё жесткое требование, стоившее мне немало нервов поначалу), обветренные, но не отечные от пьянства. В глазах не было привычного для крепостных затравленного страха или, наоборот, звериной злобы. Они смотрели на Великого Князя с любопытством и спокойным достоинством людей, знающих себе цену.

Впереди строя, выпятив грудь колесом, стоял Савельев. Его одежда была безупречна. Рядом с ним, в кожаном фартуке, стоял Архип, опираясь на огромный разводной ключ, как на маршальский жезл.

— Это мои люди, Ваше Высочество, — ответил я, с трудом сдерживая торжествующую улыбку. — Артель «Воронов и Ко». Смена готова к смотру.

Николай медленно пошел вдоль строя. Он не смотрел на Есина, который семенил сзади, вытирая пот. Он смотрел на рабочих. Он всматривался в пуговицы, в швы на одежде, в лица. Он искал подвох. Он искал грязь. Он искал ту самую «потемкинскую деревню», фасад, за которым прячется гниль.

Но гнили не было.

Он остановился перед молодым парнем — Ванькой. Тот вытянулся в струнку.

— Чей будешь? — отрывисто спросил Николай.

— Господина Воронова работник, Ваше Императорское Высочество! — гаркнул Ванька так, что с ближайшей ели взлетела ворона. — Машинист парового котла Иван Сидоров!

— Машинист… — Николай хмыкнул. Он протянул руку и коснулся рукава Ванькиной куртки. Ткань была плотной, новой. — Кормят как?

— Грех жаловаться, Ваше Высочество! Мясо каждый день. Хлеба вволю. Каша с маслом. В баню каждую неделю ходим.

Николай резко обернулся ко мне. В его глазах читалось недоверие пополам с шоком.

— Мясо каждый день? Вы, Воронов, либо святой, либо безумец, прожигающий капитал.

— Сытый работник таскает вдвое больше руды, чем голодный, Ваше Высочество, — парировал я. — Это не благотворительность. Это арифметика. Траты на еду окупаются приростом выработки на пятнадцать процентов. Я считал.

Князь хмыкнул, но в этом звуке уже не было прежнего холода. Он двинулся дальше, осматривая территорию.

Взгляд его скользил по выметенным дорожкам, окаймленным аккуратными канавками для стока воды. По бревенчатым срубам бараков, которые больше напоминали казармы гвардейского полка — окна чисто вымыты, на подоконниках (Господи, Марфа постаралась!) даже стояли горшки с какой-то петрушкой. Нигде не валялось ни щепки, ни ржавого гвоздя. Инструмент был сложен в пирамиды, как винтовки.

— Никакого запаха, — вдруг заметил Николай, останавливаясь посреди плаца. — Обычно на приисках нечем дышать. Нечистоты, перегар, тухлятина… А здесь пахнет… дымом и смазкой.

— Санитария, Ваше Высочество, — я указал рукой в сторону дальнего угла лагеря, где стояли аккуратные будки. — Отхожие места пересыпаем золой и известью. За нарушение гигиены — штраф. За появление в пьяном виде — увольнение с волчьим билетом.

— И не пьют? — недоверчиво спросил он. — Русский мужик — и не пьет?

— У нас сухой закон на территории, — жестко ответил я. — Но в выходной, под присмотром, чарку наливаем. Главное — стимул. Они знают: потеряешь место здесь — пойдешь к Демидову, гнить в грязи. Этот страх сильнее тяги к штофу.

Мы подошли к главному навесу, под которым ворочалось сердце прииска — паровая машина. Архип уже стоял там, поглаживая медный бок котла ветошью.

Машина работала идеально. Шатуны ходили плавно, без рывков. Пар вырывался из клапанов аккуратными белыми облачками, тут же растворяясь в воздухе. Никакого лязга, никакого скрежета, от которого закладывает уши на уральских заводах. Слышно было только мощное, утробное дыхание металла.

Николай подошел вплотную. Он, забыв о белых перчатках, провел пальцем по станине. Палец остался чистым.

— Немецкий порядок… — пробормотал он, глядя на манометр. — В центре Урала. Невероятно.