— Худущая-то какая, господи, — всплеснула руками староверка, бесцеремонно оглядывая Анну. — Кожа да кости. В чем только душа держится? В городе, поди, одними пирожными кормили, а силы в них нет.

Анна растерялась. Она привыкла, что прислуга кланяется, а не оценивает её упитанность.

— Здравствуйте, — тихо сказала она. — Я… я мало ем.

— Это мы поправим, — отрезала Марфа. — У нас тут не бальный зал, тут работать надо. А без каши работник — тьфу, одно недоразумение. Садись, милая, к огню. Сейчас щей налью, горячих, суточных.

Ужин прошел в странной атмосфере. За длинным столом собрался мой «ближний круг»: Степан, все еще косящийся на Анну как на бомбу с часовым механизмом, Марфа, подкладывающая ей лучшие куски, молчаливый Елизар, пришедший с обхода, и Игнат. Анна держалась с достоинством, но я видел, как ей неловко. Она старательно работала деревянной ложкой, не морщилась от простой еды, и за это я её уважал еще больше. Она пыталась стать своей.

Когда стемнело окончательно, я отвел её в свою комнату. Это было единственное помещение в срубе, где можно было хоть как-то уединиться — крохотная каморка, отгороженная от общей залы дощатой перегородкой.

— Вот, — я обвел рукой свои владения: лавка, застеленная грубым сукном, стол, заваленный чертежами. — Будуар не императорский, извини.

— Здесь… пахнет тобой, — сказала она, проводя пальцем по столу.

— Я переберусь за стенку, там еще одно помещение и топчан там тоже есть. А ты располагайся здесь. Дверь запирается изнутри на засов. Никто не войдет.

Она посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом. В свете лампы её лицо казалось особенно бледным и уставшим.

— Спасибо, Андрей. За всё.

— Спи, — я коснулся её плеча, сдерживая желание обнять. Сейчас не время. Она измотана, напугана, вырвана с корнем из привычной жизни. — Завтра будет новый день.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Слышал, как щелкнул засов. Лег на жесткий топчан в соседней комнате, слушая её шаги за тонкой стеной. Скрипнула лавка. Шуршание платья. Тишина.

Сон не шел. Я лежал и думал о том, что привез на пороховой склад горящий факел.

Утро началось еще до рассвета. Липкий туман окутывал тайгу, когда на плацу захрапели кони и заскрипела кожа упряжи.

Игнат и есаул Савельев готовили обоз. Это была не просто поездка за хлебом — это была войсковая операция. Десяток подвод, запряженных самыми крепкими лошадьми. Возницы — из проверенных мужиков, при оружии. По бокам — конный конвой казаков с винтовками наперевес.

Я вышел на крыльцо, кутаясь в тулуп. Пар валил изо рта.

— Готовы? — спросил я Савельева.

Есаул, подтягивая подпругу своего жеребца, кивнул. Лицо его было серьезным.

— Так точно, Андрей Петрович. Маршрут продумали. Пойдем не трактом, а старой просекой до Ирбита. Там у меня кум есть, староста. Обещал помочь с зерном и фуражом, да так, чтобы демидовские ищейки не пронюхали.

— Берегите людей, Ефим Григорьевич. Зерно — дело наживное, а головы новые не пришьешь. Но и пустыми не возвращайтесь. Склады надо пополнять.

— Прорвемся, — коротко бросил Кремень, залезая на козлы передовой телеги. — Мы пустыми не ездим.

Обоз тронулся, растворяясь в утренней мгле. Скрип колес и фырканье лошадей стихли. Лагерь просыпался, вступая в новый день.

Проблемы начались к обеду.

Я был в конторе, показывал Анне (которая, к моему удивлению, вышла к завтраку уже в рабочей одежде, которую прихватила с собой) схему паровой машины, которую мы скопировали с Архипом с тульских агрегатов, когда с улицы донесся пронзительный, скрежещущий визг. Такой звук издает металл, когда ему больно.

Потом что-то гулко хлопнуло, и ритмичное дыхание главной паровой машины, качавшей воду из нижней штольни, оборвалось.

Я тут же выскочил на улицу, Анна не отставала ни на шаг.

У навеса толпились рабочие. Пар валил клубами из лопнувшего предохранительного клапана. Архип, черный от копоти и ярости, бегал вокруг маховика, размахивая гаечным ключом и кроя матом так, что вороны падали с веток.

— Что случилось⁈ — рявкнул я, расталкивая толпу.

— Встала! Стерва, встала! — Архип чуть не плакал. — Андрей Петрович, гляди!

Он ткнул пальцем в главный подшипник кривошипа. Бронзовая втулка дымилась. От неё шел едкий запах горелого масла и перегретого металла.

— Заклинило? — я присел, касаясь корпуса. Горячий, как утюг.

— Намертво! — Архип сплюнул. — Смазка была! Я сам утром проверял! Масленки полные!

— Разбирай, — скомандовал я. — Живо. Надо понять причину.

Полчаса мы возились с горячими гайками, обжигая пальцы. Когда крышку подшипника наконец сняли, я увидел это.

Масло внутри превратилось в черную, густую пасту. Я зачерпнул её пальцем, растер. Пальцы ощутили мелкую, острую крошку.

— Песок… — прошептала Анна, стоящая рядом. Лицо её побелело. — Кварцевый песок.

— В закрытом картере? — Архип побелел сквозь сажу. — Откуда⁈

Я медленно вытер руку о ветошь. Внутри поднималась холодная ярость.

— Сам он туда насыпаться не мог, Архип. Кто-то открыл крышку, сыпанул горсть и закрыл.

Не успели мы переварить это, как прибежал вестовой с лесопилки.

— Андрей Петрович! Беда! Главный ремень лопнул!

— Как лопнул? — я обернулся. — Он новый! Бычья кожа в три слоя!

— Не сам лопнул… Подрезан был. Изнутри, с исподу. Как запустили нагрузку — он и рванул. Чуть Сеньку не пришиб.

Я переглянулся с Анной.

Песок в подшипнике. Подрезанный ремень. Две аварии за один час.

— Нормальные такие совпадения… — глухо сказал я. — Это диверсия.

Я оглядел толпу рабочих. Лица. Десятки лиц. Семён, Ванька, Петруха — мои «старики», с которыми мы начинали. Они смотрели с тревогой и непониманием. А за ними — сотни других. Те, кого мы приняли во время голода. Те, кто бежал от Демидова. Те, кого я спас, накормил, одел.

Но, кого-то из них я спас… зря.

— Всем стоять! — мой голос перекрыл шум ветра. — Никому не расходиться! Архип, собери десятников!

К обеду атмосфера в лагере изменилась. Исчезло ощущение большой семьи, которым я так гордился перед Князем. Теперь люди ходили, озираясь. Разговоры смолкли. Каждый смотрел на соседа: не ты ли?

Мы собрались в моем кабинете «военным советом».

— Кто имел доступ к машине? — спросил я, разглядывая список дежурных.

— Да почитай все, — буркнул Архип. — Навес открытый. Вокруг народ ходит. Но к масленкам лезть… это знать надо. Дурак не додумается.

— Значит, кто-то, кто понимает в механике, — сказала Анна. Она сидела за столом, просматривая табели. — Андрей, посмотри. Новая смена смазчиков. Приняты месяц назад. Из демидовских беглых.

— Гаврила? Прокопий? — я вспомнил эти лица. Обычные мужики, старательные вроде.

— Мы проверили их вещи, — доложил Игнат. — Пусто. Ни денег лишних, ни писем. Обычная рвань.

— Умный враг расписку от Демидова в кармане не носит, — зло бросил я. — Мы пропустили удар, господа. Когда к нам хлынула толпа голодных, мы фильтровали их на предмет болезней, оружия и умений. Но мы не могли заглянуть им в души.

Я подошел к окну. Там мерцали огни плавильных печей. Мое детище. Моя империя. И где-то там, среди этих огней, ходила крыса. Или несколько.

— Демидов понял, что блокадой нас не взять сразу, — продолжил я. — Поэтому он решил ломать нас еще и изнутри. Ломать машины. Портить работу. Сеять страх. «Спящие агенты». Он заслал их вместе с беженцами, и они ждали сигнала.

— Что делать будем, Андрей Петрович? — спросил Игнат. — Всех новых под замок? Работать некому будет.

— Нет, — я покачал головой. — Если начнем хватать без разбора — будет бунт. Этого Демидов и ждет. Нужно найти конкретную гниду.

— Мы ловим черную кошку в темной комнате, — глухо сказал я, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — И эта кошка, похоже, знает планировку комнаты лучше нас.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Игнат стоял у двери. Архип сидел на лавке, черный от горя и копоти, словно это он лично подсыпал песок в свою любимую машину. Степан нервно перебирал бумаги, боясь поднять глаза.