Я стоял чуть сбоку, держал в руке бокал с минералкой, и весело болтал с Мизуки Сато и Мишкой Морозовым.

Мизуки тоже выглядела сногсшибательно. Она облачилась в приталенное вечернее платье из черного шелка с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей изморозь. Волосы уложены в сложную прическу, открывающую изящную шею. Рядом с ней переминался Мишка, затянутый в синий парадный мундир, который сидел на его долговязой фигуре как влитой. Морозов то и дело поправлял воротник и косился в толпу, видимо, выискивая знакомые лица.

Я подкалывал Густомысла, отпуская шуточки про его новообретенный статус секс-символа Академии, ловил его смущенное бормотание в ответ и скалился, когда Владислава поджимала губы на мои шутки.

На противоположном фланге, метрах в двадцати от нас, кучковалась другая команда. Глеб Долгополый, Любава Шумилова и Варвара Камышинская. Глеб, разодетый как принц крови, что-то негромко вещал своим спутницам. Вся эта троица старательно, прямо-таки с театральным усердием делала вид, что в упор нас не видит. Мы для них словно превратились в предметы мебели. Хотя я прекрасно видел, как Любава то и дело бросает короткие, нервные взгляды в мою сторону, тут же отворачиваясь, стоило мне посмотреть на неё в ответ.

А вот чуть поодаль, как будто прячась за колонной, терлись Борис Ковальков и Семён Престолов. Эта парочка выглядела напряженной. Они то и дело исподтишка поглядывали на нашу команду, о чем-то шептались.

Я скользнул взглядом дальше и невольно усмехнулся.

Мой старший братец Яромир в компании неразлучных братьев Рязанцевых, Всеволода и Бориса, уже вовсю развернул боевые действия на любовном фронте. Троица оккупировала угол возле фуршетного стола и сейчас активно флиртовала с тремя весьма фигуристыми красотками с третьего курса.

Девицы благосклонно принимали их знаки внимания, накручивали локоны на пальцы, стреляли глазками и заливисто смеялись над шутками парней. Яромир, сверкая обаятельной улыбкой, что-то вещал одной из них на ушко, отчего та густо краснела.

Глядя на них, никто бы в жизни не подумал, что совсем недавно, на заснеженном пустыре, эта троица «лучших друзей» с перекошенными от ненависти лицами пыталась стереть друг друга в порошок. Что они жгли, ломали и рвали друг друга на части из-за белобрысой засранки.

Морок, наведенный Лучезарой, спал в ту же секунду, когда она рассыпалась льдинками. Чары рассеялись, но оставили Рязанцевым после себя горькое похмелье и жгучий стыд за содеянное.

А уж после тех долгих, выматывающих душу часов, проведенных в холодных кабинетах на Лубянке, от их вражды не осталось и следа. Общая беда сближает почище любой клятвы.

О, эти допросы я не забуду никогда! Полковник Завьялов, тот самый суровый исбэшник, вцепился в нас мертвой хваткой. Еще бы! Во время того инцидента на пустыре погибли два его кадровых сотрудника! Твари из Опасных земель, маскирующиеся под людей в самом центре столицы, да еще и убивающие офицеров Имперской Безопасности — это был скандал, который мог стоить Завьялову погон.

Он допрашивал каждого, кто был на том поле. Потрошил воспоминания, заставлял пересказывать каждую секунду, каждое слово Лучезары, каждый жест. Рязанцевы сидели бледные как мел, осознавая, в какую чудовищную игру их втянули. Яромир скрипел зубами, проклиная свою влюбчивость.

Единственный, кого суровым дознавателям не удалось допросить — это был боевой кот Задира. Рыжий диверсант, сорвав с себя все подозрения, умудрился пробраться на кухню столовой ИСБ, сожрать там целую банку казенной сметаны и завалился спать на столе в комнате для допросов, рядом со своим маленьким хозяином. Полковник Завьялов, увидев эту наглую мохнатую морду, пускающую слюни на папки с протоколами, только крякнул, махнул рукой и приказал не трогать «героическое животное».

Тогда же, после допросов, Завьялов, впечатленный силой духа Егорки, предложил перевести мальчишку в закрытый детский дом для одаренных сирот. Мол, там из него сделают настоящего боевого пса Империи. Но Егорка, насупившись, помотал головой, и заявил, что хотел бы жить только в доме Ярославских. И нигде больше.

Я, честно говоря, с радостью согласился. К тому же, как выяснилось на полигоне, у Егорки действительно прорезался мощный дар ледовика. Талант, который спас наши жизни.

Я даже взял с Мишки Морозова обещание, что он возьмет шефство над мальчишкой и научит его базовым приемам контроля стихии.

Мишка, конечно же, согласился. И вот прямо сейчас, пока мы стояли в ожидании начала церемонии, я рассказывал ему подробности того боя на пустыре.

— … и представляешь, Мих, — говорил я, делая глоток минералки. — Эта белобрысая дрянь, которая одним касанием заморозила насмерть двух здоровых мужиков из ИСБ, стоит и насмехается. А этот мелкий лепит снежок, кидает ей прямо в физию и… бум! Тварь застывает в глыбе льда, как муха в янтаре! Её едва «кондрашка» не хватила!

Мишка восхищенно поцокал языком, качая головой.

— Ядрёна медь, Еля! — выдохнул он, широко распахнув глаза. — Заморозить Высшую сущность обычным снежком? Да у пацана потенциал просто бешеный! Обязательно с ним познакомлюсь ближе. Такой силе нужна ювелирная огранка. И в первую очередь, мальчишку нужно научить справляться со своими эмоциями и контролировать выбросы живицы. А то, не ровен час, психанет из-за мороженки и нечаянно заледенит всех домочадцев к едрене фене.

— Особенно Матрёшку, — усмехнулся я. — Хотя… может и неплохо было бы этой девчонке заморозить язык. Чтобы она его лишний раз не высовывала и не пудрила мозги честным парням.

Японка плавно повернула ко мне голову. Её лицо приняло философски-отрешенное выражение, достойное мастера дзен.

— Мудрость, Елисей-сан, мозет просквозить и сквозь самую великую глупость. Её нузно только уметь услысать, дазе если она исходит от того, кто изрекает по больсей части пустую болтовню, — проговорила она с интонацией тысячелетнего оракула.

Я поперхнулся минералкой, уставившись на неё.

— Ты же сейчас с умным видом ляпнула эту фигню чисто для того, чтобы показаться значительной? — спросил я, поднимая бровь.

Мизуки выдержала паузу, её глаза хитро блеснули.

— От прозорливых глаз ницего не скрыть, Елисей-сан. А цуткие уси могут услысать дазе то, цего не было на самом деле, — она попыталась сохранить серьезность, плотно сжала губы, но продержалась всего несколько секунд.

Сквозь её выдержку прорвался тихий смешок, и она прыснула, прикрывая рот ладошкой. Мы с Мишкой не выдержали и тоже дружно расхохотались. Слишком уж важным она пыталась сделать вид, пытаясь выдать «японскую мудрость». Сейчас напряжение последних дней отпустило окончательно.

В этот момент гул в Большом зале начал стихать. Свет центральных люстр немного приглушили, а на возвышение сцены вышли преподаватели.

Разговоры смолкли мгновенно.

На сцену поднялись трое: Мирослава Кузьминична, Вячеслав Сильвестрович Михотов и ректор Академии, Геннадий Павлович Троицкий. Вся троица выглядела подчеркнуто торжественно, облаченная в нарядную одежду.

Однако «железная леди» Огнестрела, Мирослава Кузьминична, даже в роскошном вечернем платье бордового цвета, не стала отказываться от своих привычек. На её бедрах, поверх дорогой ткани, матово поблескивали два пистолета в украшенных кобурах.

Впрочем, оружие в этот день никто сдавать не требовал. Многие адепты и преподаватели надели сегодня фамильные клинки, чтобы подчеркнуть древность рода и принадлежность к воинскому сословию Империи. Я тоже чувствовал успокаивающую тяжесть Божественного Танто на своем поясе.

Князь Геннадий Павлович Троицкий, высокий, седовласый мужчина с орлиным профилем, первым подошел к микрофону.

— Адепты! — его хорошо поставленный баритон разнесся под сводами зала. — Сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы отметить наступление Нового года. Сегодня мы чествуем тех, кто доказал свое право носить гордое звание защитников нашей Отчизны. Я с гордостью хочу поздравить всех адептов первого курса с успешным прохождением Выездного Испытания на Рубеже!