По залу прокатились сдержанные аплодисменты.
— Оба курса — и Боевой, и Стихийный — прекрасно справились с этой тяжелой проверкой, — продолжил ректор. — И я хочу подчеркнуть: никто! Ни один из вас не отступил перед лицом опасности, не запаниковал и не подвёл своих товарищей по оружию. Вы показали слаженность, дисциплину и истинную доблесть. Империя может гордиться такой подрастающей сменой!
Он отошел назад, уступая место Михотову. Одноглазый ветеран оперся руками о трибуну, его единственный глаз обвел толпу студентов.
— Выездное Испытание показало, насколько боярские и дворянские дети готовы к реальному патрулированию Рубежа, — прохрипел Михотов, и в его голосе не было привычного сарказма. — Вы в полной мере нюхнули пороха. Вы поняли, что такое кровь и холод. Я просмотрел отчеты комиссий, и могу с уверенностью заявить: все вы достойны высшей оценки. Ваши ранги «Боец» официально подтверждены. Также хочу добавить, что особо выдающиеся, потрясающие бои были зафиксированы нашими дронами наблюдения. Эти записи, как наглядные пособия по выживанию и тактике, будут определены в Золотой Архив первого курса для обучения следующих поколений!
По толпе первокурсников пробежал одобрительный гул. Попасть в Золотой Архив Академии считалось высшим признанием мастерства.
Михотов отступил, и к микрофону грациозно двинулась Мирослава Кузьминична. Она поправила микрофон, её взгляд стал более серьезным.
— Однако, — голос кураторши прозвучал четко, заставив всех затаить дыхание. — Сегодня мне особенно хочется отметить один конкретный бой. Бой, который потряс до глубины души даже нас, видавших виды воинов и ветеранов Рубежа. Я говорю про бой группы под командованием господина Ярославского против прорвавшихся тварей Высшего порядка — Хладовеев.
Сердце в моей груди сделало кульбит. Я почувствовал, как напрягся Мишка, как крепче вцепилась в кресло Влада, как выпрямилась Мизуки. Сотни взглядов в зале мгновенно скрестились на нашей небольшой компании.
— К нашему огромному сожалению, мы не смогли увидеть этот бой в деталях, — продолжила Мирослава Кузьминична. — Монстры Опасных земель вывели из строя дроны наблюдения в том секторе. Но мы видели последствия. Мы видели поле боя. И мы знаем, что там произошло. Поэтому… Мы приняли решение навсегда запечатлеть этот подвиг в Архиве Академии вот этим произведением искусства.
С этими словами она сделала резкий, театральный жест рукой по направлению к кулисам.
Двое дюжих гвардейцев из службы безопасности Академии выкатили на центр сцены что-то четырёхугольное, накрытое бархатным покрывалом. Мирослава Кузьминична подошла к нему, ухватила край ткани и одним резким движением сдернула её.
По залу пронесся дружный, искренний вздох восхищения.
На огромном, двухметровом холсте, написанном в свинцово-синих тонах тайги, разворачивалась батальная сцена потрясающей мощи и динамики. Художник, явно наделенный даром эмпатии, воссоздал ту ночь так живо, что казалось, с картины вот-вот повеет ледяным ветром.
На холсте были изображены три исполинские, полупрозрачные фигуры Хладовеев, ощетинившиеся ледяными шипами. И против них — наша пятерка.
Художник запечатлел меня в момент прыжка, зависшим в воздухе, с искаженным от ярости лицом. В моей занесенной руке пылал ярким огнем клинок, готовый вонзиться в глазницу монстра.
Чуть размытой, стремительной тенью была нарисована Мизуки Сато. Она летела с ветвей огромной ели, её катана серебряным полумесяцем рассекала воздух над вторым Хладовеем.
Михаил Морозов стоял неподалёку, удерживая перед собой покрытый трещинами ледяной щит одной рукой, а в другой сжимал искрящееся копье.
А в самом низу холста, принимая на себя удар, был изображен Густомысл Милославский. Он своей спиной закрывал сжавшуюся, но готовую метнуть молнию Владиславу. В спину земляного мага уже впивались смертоносные ледяные иглы Хладовея, и то, как ему было больно виделось в прогибе поясницы и поднятой голове.
Картина была выполнена так искусно, с такой пугающей реалистичностью, что казалось, будто это не живопись, а застывший кадр высокобюджетного фильма, остановленный за миллисекунду до развязки.
Где-то с полминуты адепты и преподаватели в полной тишине разглядывали сие творение. Я сам, честно признаться, сглотнул подступивший ком. Видеть себя таким… настоящим, яростным, борющимся за жизнь — это пробирало до мурашек.
Затем Мирослава Кузьминична нарушила тишину:
— Я лично хочу похлопать этим ребятам! — её голос дрогнул. — Ребятам, которые не испугались неравного боя, не отступили перед превосходящими силами тьмы и приняли бой, защищая друг друга! И особые, самые громкие аплодисменты я посвящаю Густомыслу Милославскому, который без тени раздумий прикрыл собой госпожу Оболенскую, приняв смертельный удар на себя!
Она подняла руки и начала громко хлопать.
И этот звук мгновенно подхватил весь Большой зал. Сотня людей взорвалась овациями.
Адепты аплодировали нам. Они хлопали мне, стоящему с легкой улыбкой. Они хлопали потупившейся Владиславе. Они приветствовали гордо выпятившего грудь Михаила и вежливо склонившую голову Мизуки.
Но главные овации достались Густомыслу.
Услышав свое имя и увидев этот шквал признания, наш пухлый герой невероятно, до свекольного цвета покраснел. Его губы задрожали. Он вдруг вцепился своими большими руками в подлокотники инвалидного кресла. Напрягся всем телом, преодолевая слабость и начал подниматься.
— Густя, нет, тебе нельзя… — испуганно пискнула Влада, бросаясь к нему, чтобы поддержать.
Но Густомысл мягко отстранил её руки. Он пошатнулся, его лицо исказила гримаса боли, но он выпрямился во весь свой немалый рост. Встал прямо.
Он обвел взглядом ревущий зал, посмотрел на нас, свою команду, и его грудь набрала воздух.
— ВО СЛАВУ РОДА! — прокричал Густомысл Милославский, и его могучий бас перекрыл аплодисменты. — ВО ИМЯ РОССИИ!
Этот невероятный крик упал в толпу, как спичка в сухой хворост.
Прошло всего мгновение тишины — и зал взорвался многоголосым ревом. Сотня глоток будущей элиты Империи в едином порыве подхватили этот клич.
— ВО СЛАВУ РОДА! ВО ИМЯ РОССИИ! — загремело под сводами Академии.
— УРА! УРА!! УРА-А-А!!!
И, словно по заранее срежиссированному сценарию, одновременно с раскатистым «ура», за панорамными окнами Большого зала раздались взрывы.
Темное небо разрезалось тысячами ослепительных искр. Грандиозный фейерверк, запущенный с территории Академии, разрывал тьму рубиновыми, изумрудными и золотыми вспышками.
Толпа адептов радостно ахнула и хлынула к окнам. Кто-то даже выскочил на балкон, чтобы полюбоваться расцветающими в небе огненными цветами. Атмосфера официального торжества мгновенно сменилась праздничной суетой и радостным гомоном. Зал пришел в движение, все смешались, поздравляли друг друга, смеялись и хлопали.
В этой праздничной неразберихе, когда всеобщее внимание было приковано к небу, почти никто не заметил того, что произошло рядом.
Почти никто.
Я, стоя в пол-оборота к окну, краем глаза уловил странное движение. Мой внутренний, никогда не дремлющий ведарь заставил меня сфокусировать взгляд.
От стены отделилась худощавая фигура. Семён Престолов. Он двигался быстро, лавируя между поглощёнными салютом адептами, и его лицо не предвещало ничего хорошего. Он пробирался прямо к тому месту, где стояла Мизуки Сато, чуть отставшая от нашей группы, чтобы поправить застежку на туфле.
Я инстинктивно напрягся, рука дернулась к рукояти Танто. Что этот утырок задумал на этот раз?
Престолов подошёл к японке почти вплотную. Остановился за её спиной, отрезая путь к отступлению. Мизуки, почувствовав чужое присутствие, мгновенно выпрямилась и обернулась, её рука привычно легла на эфес катаны.
Семён не пытался напасть. Он наклонился чуть вперед и, перекрывая грохот фейерверков, негромко, но отчетливо спросил, глядя Мизуки прямо в глаза:
— Госпожа Сато… Ответьте мне честно… Это вы убили Сергея Косматова?
