Глава 2

Спустившись в шесть утра вниз, чтобы разжечь плиту, Мария увидела под дверью хозяев свет, остановилась и прислушалась. На лестнице было темно и холодно. Всю ночь дул ветер, и оторвавшийся где-то водосточный желоб стучал о стену с настойчивостью, доводящей до белого каления.

Марии почудилось, что кто-то слабо стонет, потом она услышала характерные шаги бааса по линолеуму: он в шлепанцах расхаживал по комнате.

Она поскреблась в дверь. Ее не услышали, и она нажала на ручку, надеясь, что уж это-то заметят.

Дверь действительно распахнулась. В рамке ее стоял Терлинк с растрепанными волосами, со спущенными подтяжками, в шлепанцах на босу ногу, в ночной рубашке с красной вышивкой по вороту. Мария взглянула на постель, шепотом спросила:

— Что-то случилось?

И тут кое-что поразило ее. Она вновь повернулась к Терлинку и внезапно почувствовала: он как-то изменился. Определить в чем она не могла.

Ему много раз случалось ухаживать за женой, и Мария заставала его столь же небрежно одетым, с обвислыми усами и щетиной на лице.

Спокойствие, отстраненность — вот что поражало в нем этим утром. Он стоял совсем рядом, а Марии казалось, будто он далеко-далеко или словно за стеклянной перегородкой. Он равнодушно распорядился:

— Сходите за доктором Постюмесом.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Прежде чем выйти, Мария успела поймать взгляд Тересы, боязливо следившей за нею.

Кризис обозначился около четырех утра. Тереса с четверть часа подавляла стоны, потом позвала:

— Йорис, Йорис! Кажется, я умираю.

Он не заворчал, не потерял голову. Поднялся, зажег свет. Глянул на жену, наполовину оделся: хотя двери и окна были закрыты, в спальню при таком ветре проникал сквозняк.

Терлинку не пришло в голову звать Марию. На камине у него стояли маленькая спиртовка и голубой эмалированный котелок.

Держась руками за живот, Тереса равномерно постанывала, а подчас, когда боль усиливалась, пронзительно вскрикивала.

— Поднимите рубашку — я сделаю вам компресс.

Два часа, молча и словно думая о чем-то другом, он менял ей горячие компрессы, а жена непрерывно вглядывалась в его лицо. Иногда, подлив воды в котелок, он присаживался на свою постель и, уставясь в пол или на камин, чего-то ждал.

— Я уверена, это рак, Йорис. Еще совсем маленькой я уже знала, что умру от рака.

— Не говорите, пожалуйста, глупостей!

Разумеется, это был рак. Рак кишечника. Но сделать ничего было нельзя.

Внизу хлопнула входная дверь, и коридор тут же наполнился голосами.

Мария разыскала доктора Постюмеса: он только что вернулся из деревни, где принимал роды, и тут же последовал за нею.

При виде Терлинка он нахмурился и, взяв профессиональный тон, обратился к больной:

— Что-нибудь не в порядке? У нас маленький приступ?

Тереса уставилась на него, потом на мужа, и мимика ее оказалась настолько выразительной, что Йорис пожал плечами.

— Буду ждать вас внизу, доктор, — объявил он.

Он отправился к себе в кабинет, достал сигару из коробки, сел на обычное место спиной к газовому обогревателю, который предварительно зажег. Так он провел четверть с лишним часа, сохраняя на лице то же отсутствие всякого выражения, которое так поразило Марию.

Над головой у него шел разговор. Слышались то спокойный глухой голос Постюмеса, то — гораздо чаще — взволнованные жалобы Тересы. Доктор, видимо, выслушивал ее. Она двигалась в постели, вскрикивала от боли. На безлюдной площади, где ветер взметал обрывки бумаги, медленно занимался день.

Когда Постюмес спустился вниз, Йорис открыл дверь кабинета, и доктор, видя, что, вопреки ожиданиям, его ни о чем не спрашивают, опустил голову.

— Она боится, так ведь? — проронил наконец Терлинк, вновь усаживаясь в свое кресло.

— Думаю, она отдает себе отчет в своем состоянии. Я доказывал ей, что все это пустяки, но она мне не верит.

— И она сказала, что боится остаться прикованной к постели? Вам известно, что, собственно, ее страшит, Постюмес? — И, видя, что доктор отвел глаза, Терлинк добавил:

— Знаете, почему она вам это сказала? Она боится меня. Боится очутиться в моей власти, когда станет неподвижной и будет одиноко лежать наверху. Эта женщина всегда чего-нибудь боялась…

О чем она вас просила?

Постюмес не знал, как себя держать.

— Да, она говорила со мной о своей сестре, живущей в Брюсселе. Совершенно очевидно, что, если госпоже Терлинк придется надолго слечь, окажется, вероятно, полезно…

— Признайтесь, она сказала, что я на это не соглашусь. Уверяла, что я не выношу ее сестру так же, как ее самое… Да, Постюмес, не соглашусь… Зачем вы напускаете на себя такой вид? Вы же понимаете: у меня свои привычки. Вот уже тридцать лет, как мы с ней женаты.

— Советую вам также отвести ей отдельную комнату.

— Думаете, она уже не встанет?

— Она может протянуть еще месяцы, даже годы; ее состояние будет то улучшаться, то ухудшаться…

— Ее сестру вызовут из Брюсселя.

Отрешенность, с которой он говорил, удивляла. Терлинк смотрел на человека так, словно не видел его, и доктор ушел, что-то пролепетав.

— Кофе готово, Мария?

Йорис выпил кофе на кухне, взял ковшик горячей воды для бритья и поднялся в спальню.

— Я предупрежу вашу сестру и попрошу ее приехать, — бросил он, не глядя на жену.

Он оделся, отнес, как всегда, завтрак Эмилии, которая была сегодня более нервной, чем обычно.

То и дело задувал шквальный ветер, огромные, готовые разразиться дождем тучи сменялись прояснениями, и в эти моменты мокрая мелкая брусчатка на площади сверкала под солнцем, как грани драгоценных камней.

Когда Терлинк вернулся к себе в кабинет набить портсигар, на бюваре лежала почта, и Йорис, присев, стал разбирать ее. На третьем письме, вместо того чтобы нахмуриться, он стал еще спокойнее, как будто пустот» внутри него стала абсолютной.

«Дорогой крестный.

Не мог в воскресенье навестить и обнять мать, потому что опять угодил под арест. На этот раз на две недели. Прошу вас верить, что это не слишком веселое занятие. На губе очень холодно, а баланда такая вонючая, что меня с души воротит. Тем не менее есть приходится — не подыхать же с голоду.

Все это из-за одной скотины вахмистра, невзлюбившего меня. Когда в роте что-нибудь не ладится, отсыпаются на мне.

Совсем недавно я узнал, что наш новый командир — уроженец Берне и ваш знакомый капитан вон дер Донк. Уверен, что, если вы повидаете его и замолвите за меня словечко, дела мои пойдут гораздо лучше.

Кроме того, мне надо бы малость деньжат, потому как я нашел один ход и мне будут носить еду из солдатской столовой, а также покупать сигареты. Ни письма, ни переводы проштрафившимся не отдают, но вы можете оставить конверт с деньгами в известном вам кафе — за ним зайдет один мой сослуживец.

Вы знаете: мне никогда не везло и не к кому обратиться, кроме вас.

Именно потому, что у меня пусто в кармане, меня и донимают в казарме.

Рассчитываю на вас, крестный, в том, что касается капитана ван дер Донка и денег.

Не говорите ничего моей матери: она ничего не поймет и перепугается.

Благодарю и шлю сердечный привет.

Альберт».

Сигара Терлинка потухла, и он снова раскурил ее. Потом без всякой цели встал, обошел вокруг стола, невольно отводя взгляд от того, казалось бы, ничем не примечательного места, где отныне перед ним всегда стоял Жеф Клаас.

— Мария! — неожиданно крикнул он, распахнув дверь.

Она явилась, вытирая руки передником, и Терлинк с первого взгляда понял, что она все знает.

— Закройте дверь, Мария. Что он написал вам?

— Все то же, баас. Сидит на гауптвахте. Похоже, вахмистр невзлюбил его.

— Скажите, Мария… Он сообщил вам, что написал мне?

— Да, он пишет об этом. Говорит, что…

— Что он говорит?

— Что вы наверняка вытащите его с гауптвахты, потому как вам достаточно сказать словечко капитану ван дер Донку.