— Госпожа Иорис у Крамсов. Я схожу позову.

Чуть наклонясь из-за малыша, она быстро зашагала по кирпичной дорожке, разделявшей надвое грязь тротуара. Потом постучала в крашеную коричневую дверь. Небо было низкое, еще ниже, чем в Верне. С моря шквалами налетал свежий ветер. Перед домами сушились сети на креветку.

Появилась совсем дряхлая старушка в звонко постукивающих сабо и белом чепце.

— Это ты! — сказала она, вытаскивая ключ из внутреннего кармана юбки.

И отнюдь не обрадованно добавила:

— Чего тебе еще?

Она открыла калитку, отперла дверь. Лицо у нее было морщинистое, глаза мутные. В домике было душно, слишком душно, как в коробке, и стоял запах, какого Терлинк нигде больше не встречал.

— Входи.

Машинально она поставила кофейник на огонь, достала из буфета чашки.

— Я была у Крамсов. Их сын сильно расхворался.

— Что с ним?

— Доктор не знает.

Терлинк, побуждаемый все той же потребностью, отозвался:

— Значит, не хочет сказать.

Мать метнула на него недобрый взгляд:

— Не может же он сказать, чего не знает.

— Послушай, мать, это который из сыновей? Высокий, худой, тот, что все лето ходил с палкой?

— Да, Фернанд.

— Он же в последнем градусе чахотки. До Рождества не дотянет.

— Послушать тебя, так это тебе удовольствие доставляет.

— Это не доставляет мне удовольствия, я просто констатирую факт. Его лучше бы поместить в больницу, пока он сестер и братьев не перезаразил.

— В больницу! В больницу! А если бы тебя самого туда? Ты бы и мать в больницу сплавил, верно? Или жену.

— Но мать…

— Пей кофе, пока горячий… Ты как все богатей. Как только бедняки заболевают, вы от них избавляетесь.

Старуха ненавидела богачей. Может быть, ненавидела и сына с тех пор, как у него завелись деньги. Она поторопилась сварить ему кофе, но всего лишь как гостю. Ступила ему лучшее кресло — свое собственное, плетеное, с красной подушкой, подвешенной к спинке, а сама осталась на ногах и расхаживала по дому.

Держались они, словно два чужих человека.

— Как Тереса?

— Хорошо.

— А Эмилия? Вот уж ее-то лучше бы отправить в больницу. Так нет: больница — это хорошо для бедняков…

В старухе явно таился давний запас неутоленной злобы, поднимавшейся на поверхность при каждом появлении сына. Один вид машины, окруженной детьми, уже бесил ее.

— Ты зачем явился? Сегодня же не твой день.

Терлинк всегда навещал мать в определенный день — в среду, дважды в месяц, поскольку это совпадало с заседаниями административного совета в Де-Панне, отстоящем от Коксейде меньше чем на четыре километра.

— Просто захотелось тебя повидать, — отозвался Терлинк.

— Надеюсь, ты не голоден? Может, захватишь малость креветок для жены?

Наверняка ты выбросишь их в первую же канаву, но…

Мать Терлинка была высохшая, сгорбленная. В своей старушечьей одежде она походила на съежившийся манекен. Она подкидывала в плиту уголь, шуровала в ней кочергой, протирала крышку, недостаточно чистую на ее взгляд.

В глубине комнаты стояла высокая, покрытая пурпурной периной кровать — на ней-то и родился Иорис Терлинк. Букет искусственного флердоранжа на камине был свадебным букетом его матери, и до сих пор еще под портретной фотографией его отца уцелели увядшие цветы, которые рассыпались бы от малейшего прикосновения к ним.

— Ты по-прежнему доволен жизнью?

— По-прежнему, мать.

— По-прежнему с богатеями?

— Я не богатей.

— Для меня ты богатей, а я их не люблю. Они не нужны мне, а я им.

Когда мы с твоим отцом купили этот дом… В те поры он даже тысячи франков не стоил… О чем я говорила?.. К тому времени мы уже десять лет прожили в браке. Твой отец ловил креветок, а я с двумя корзинами ходила по домам и торговала… Ах да! Купив дом, мы были счастливы: теперь мы были уверены, что не умрем в богадельне. Ты еще учился в школе, и никто не догадывался, что ты станешь богатеем и бургомистром Верне.

Мать не прощала ему, что он стал богатеем, как она выражалась. Однако видя, что чашка его опустела, она подливала туда кофе, накладывала сахар.

— Ты в самом деле заехал случайно? Тебе нечего мне сказать?

Он и в ней обнаруживал ту же самую женскую недоверчивость, что в Тересе и Марии, — враждебную, коварную и часто довольно проницательную.

— Мне просто хотелось тебя повидать…

Она смеялась, хотела выглядеть гостеприимной:

— Хочешь, я схожу за пирожками для тебя? Правда, они у нас не такие вкусные, как в Верне…

Небо на улице казалось столь же низким, как окна, медная отделка автомобиля мягко поблескивала, дети вокруг машины благоразумно ждали.

Старуха, семеня по комнате, твердила:

— Никто не разубедит меня, что коли уж ты приехал сегодня, значит, что-то тебя беспокоит.

Глава 3

Когда туман начал превращаться в снежную пыль, Терлинк, как и каждый вечер в этот час, толкнул дверь «Старой каланчи». Обычно там за большим столом должно было бы находиться в это время по меньшей мере шесть человек: четверо за картами, двое — наблюдающих за игрой. Кроме них — шахматисты в углу, Кес, содержатель заведения, стоящий спиной к огню, да, пожалуй, один-два клиента, читающих газету.

Сегодня за столом сидели всего двое игроков, без особого интереса маневрировавших шашками и костями для жаке[4]. На месте шахматистов расположился розовощекий седенький старичок, в прошлом мастер по деревянной обуви, которого звали г-ном Кломпеном. Он меланхолично смотрел на дверь, но партнер его упорно не появлялся.

Йорис Терлинк воздержался от каких-либо замечаний, постарался не глядеть слишком пристально на незанятые места. Как всегда, снял шубу, шапку, стряхнул иней с усов, вытащил и раскурил сигару, а Кес тем временем положил перед ним войлочную подстилку и поставил на нее кружку темного пива.

Все шло так, как полагалось, — иначе и быть не могло.

Терлинк дал столбику пепла нарасти до сантиметра с лишком, наблюдая прищуренными глазами за местным обойщиком. Тот отлично знал, что в конце концов бургомистр задаст-таки интересующий его вопрос. Кес тоже это знал. Тем не менее оба лениво раскрывали рот лишь для того, чтобы выпускать кольца дыма.

— Ты что, теперь в жаке играешь? — осведомился Кес у обойщика.

— А что делать, если не с кем партию составить?

Старик Кломпен вздохнул на своем месте. Он уже полчаса как расставил фигуры на шахматной доске.

Терлинк нахмурился: он просто вынужден сам задать вопрос, коль скоро ему никто не приходит на помощь.

— Где они?

— В Католическом собрании, где же еще? — ответил Кес.

Собрание никогда не заседало по будням, кроме как в предвыборные периоды, но когда случалось что-нибудь непредвиденное — где как не там можно было узнать новости?

У Терлинка хватило терпения докурить сигару до половины, прежде чем он вздохнул и поднялся. И Кес вовремя удержался от вертевшейся у него на языке фразы: «Вы тоже отправитесь в собрание?»

Снежная крупа уже почти повсеместно легла плотным слоем на мостовую, когда Терлинк, руки в карманах, дошел до ворот, у которых была приоткрыта лишь одна створка. Тотчас же в темноте за другой створкой он различил красную точку сигары и услышал голос, который внезапно зазвучал тише, а потом и вовсе смолк.

Терлинк понял, что под воротами на ледяном сквозняке стоят двое, и принялся не торопясь чистить обувь о скребок и стряхивать с плеч снежинки.

Эти двое молчали, но их взгляды не отрывались от Терлинка, и он готов был поклясться, что узнал глаза ван Хамме.

— Добрый вечер, господа! — бросил он, проходя мимо них.

Ответом ему было неразборчивое ворчание. Справа находилось крыльцо в несколько ступенек и открытая дверь плохо освещенного холла. Запах, царивший в доме, напоминал запах школы в смеси с ароматами теплого пива, писсуара и бенгальских огней.

вернуться

4

Старинная игра вроде триктрака.