— К завтрему, Василий Федорович, непременно дойдет!
— Вот и хорошо, вот и славно. Чайку с нами не выпьешь, Петр Прович?
— Отчего же не почаевничать. Я вот туточки примощусь…
— Вот, молодой человек, не желаете ли Петру Провичу ваш вопросец адресовать?
— Да я вот только хотел сказать, господин ефрейтор, что Смирнов, разумеется, вор, но разве так можно? Нужно?
Ой! Что-то я, должно, не то спросил. Ой, какое у него лицо стало… аж пятнами пошло…
— Вы, Петр Прович, успокойтесь. Чайку вот, сухарик… Молодой человек просто не знает…
— Э-эх, барчук, да моя б воля была б, я б таких без суда, без следствия на березу! Со всем выводком!
— Видите, молодой человек, как повернулось. Я каюсь, не ожидал, что Петр Прович столь близко к сердцу ваш вопрос воспримет… Дело в том, что четыре года назад у него вот от такой муки вся семья сестры потравилась…
— Да кабы сестра, барчук, а ведь она мне заместо матери была… Враг он, народу враг, России враг! Правильно государь велел, таких в Сибирь гнать, всего лишать. Пусть там грехи свои замаливает!
— Вот видите, молодой человек. Глас народа — глас божий! Петр Прович у нас как раз тот самый народ и есть…
— …Итак, господин Елатомцев, если я вас правильно понял, приказ украсть деньги, отпущенные на ремонт моста, вы получили от резидента британской разведки?
— Так.
— И приказ вы выполнили, так?
— Так.
— Ну, что ж, тогда вот тут подпишите, и все — мы вас больше не задерживаем. Ступайте-ка, голубчик, в камеру, сил для суда набирайтесь. А кстати, резидент британской разведки — статский советник Смагин? Из Министерства путей сообщения?
— Да…
— Ну, вот и славно. Молодой человек, дайте ему еще последний листик подписать. Вот и хорошо, голубчик, вот и умница. Ну, ступайте, Елатомцев, ступайте… А славно мы с вами сегодня, Володя… Вы позволите мне вас так называть?
— Пожалуйста, Василий Федорович. Мне будет очень приятно…
— Славно мы сегодня, Володя, потрудились, правда? Давно у нас на этого Смагина сигналы поступали, что с казенными деньгами слишком вольно обращается, да вот все никак не подступиться было. И тут — такой подарок. Славно…
— …A-а, господин Смирнов! Душевно, знаете ли, рад, что снова к нам попросились. Душевно рад. Проходите, присаживайтесь. Жалоб больше нет? А то вид у вас какой-то нездоровый…
— Ва… ваше превосходительство! Пощадите!
— Да что это вы, сударь мой?! Немедленно встаньте с колен! Иначе…
— Батюшка! Отец родной! Пощади!
— Эх, Смирнов, Смирнов… Ну вот скажи ты мне на милость: много ли заработал-то на этой муке?
— Так ведь… батюшка… три рубли на рупь… Все отдам, все до копеечки, только не погуби! Заставь за себя богу молиться, сердечный…
— Да-а… Три рубля на вложенный рубль. А знаете, Володя, вот странность: читал я когда-то одного из запрещенных ныне авторов — немецкого еврея Маркса. Так вот, господин Маркс изволил писать, что при трехстах процентах прибыли не найдется такого преступления, на которое не пошел бы капитал. Как полагаете, молодой человек, это наш случай?
— Совершенно точно, Василий Федорович, наш! Словно про него этот Маркс написал…
— Батюшка! Заступник! Отец родной! Не знаю я никакого Марксу!..
— Так-таки и не знаешь?.. Ефрейтор!
— Нет! Не надо! Солгал я, господин следователь! Знаю Марксу! Оченно хорошо знаю! Вредный жид! Он сам ко мне приходил и велел муку порченую продать! Велел в драгунский полк!.. А я испугался, только по пекарням продал!
— Ты смотри, как повернулось… Володя, запишите: обвиняемый Смирнов добровольно признался в связях с социалистическими организациями. Сообщил о приеме курьеров и делегатов из-за рубежа…
— …Василий Федорович, разрешите вопрос?
— Конечно, Володя, спрашивайте.
— А как с Марксом-то быть? Я, каюсь, сам его читал когда-то… Правда, не понял ничего. Мне брат давал. Но вы не подумайте: он потом от этого отошел…
— Да я, Володенька, и не думаю. Я знаю, что он сейчас у господина Рукавишникова правой рукой… Мы, уж извините, прежде чем вас приглашать, семь раз вас проверяли-перепроверяли. Но вы хотели что-то спросить?
— Как же с Марксом-то быть, Василий Федорович? Ведь Смирнов не то что не читал его, а и узнал-то про него только сейчас…
— Ну так что же? Маркс — враг, и Смирнов — враг. Пусть ему легче станет, бедолаге, что не один он враг народа… Да, собственно, мысль про капитал и триста процентов прибыли отнюдь не Марксу принадлежит. Он ее у Теодора Даннинга [62]украл! Был в Англии такой профсоюзный деятель и публицист… — И Василий Федорович процитировал по памяти: — «Капитал избегает шума и брани и отличается боязливой натурой. Это правда, но это еще не вся правда. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Если шум и брань приносят прибыль, капитал станет способствовать тому и другому. Доказательство: контрабанда и торговля рабами…»
…Вот и лето миновало. Как-то незаметно, быстро. Прошло — и нет! Хотя, если подумать: сколько хорошего было за эти три месяца! И театры, и балы, и Олечка Верховская, и Катенька Белышева… И рыбалка, и охота. Петр Прович замечательные места знает… И, конечно, Рославлев… Но сегодня я увижу его в последний раз. Через два дня начнется курс, так что сегодня вечером — на поезд и в Казань…
— …Что ж, Володя, вот и настала печальная пора прощания. Я, уж извините за прямоту, привязался к вам. Привык.
— Я буду скучать по вас, Василий Федорович. Вы мне стали как родной…
— Приятно слышать, приятно слышать. Ну, и какое впечатление вынесли вы, молодой человек, из вашей практики?
— Знаете, Василий Федорович, я очень рад, что в России есть такая служба, как ваша. И не сочтите за лесть: что здесь служат такие люди, как вы!
— Спасибо на добром слове, Володенька, спасибо. А ведь у меня к вам есть дело. Будет у нас с вами, Володя, сейчас очень важный разговор. И для вас, и, не скрою, для меня тоже. Володя скажите, как вы относитесь к тому, чтобы работать у нас?
— Да я же… Я, господин коллежский асессор… Я сам хотел… думал, вот курс окончу — и буду к вам проситься. Возьмете?
— Очень рад, Володенька, очень рад. Рад, что не ошибся в вас, не ошибся…
— Вот только боюсь, справлюсь ли?
— Справитесь, Володя, справитесь. Можете быть уверены. Вот-с, возьмите. Это в вашу Казанскую alma mater: характеристика, результаты стажировки, отзыв начальства. Можете прочесть: конверт, как видите, не запечатан. Да-с, а вот тут распишитесь. А вот эту бумаженцию сразу же по прибытию в университет отнесете в губернское управление КГБ. Там уже в курсе… Ну-с, коллега, за сим желаю вам доброй дороги и успехов в учебе!
— До свидания, Василий Федорович. Можно мне вам писать?
— Конечно, Володя, конечно. Буду очень рад. Вы ведь, так сказать, теперь мой крестник. Удачи вам, Володя!
Интересно, что там, в конверте, написано? Эх, любопытство сгубило кошку — посмотрю! Отзыв… «…Проявил себя… внимательный и усердный работник… благодарность за выполненную во внеурочное время работу… быстрый ум…» Быстрый ум — надо же?! А приятно все-таки, что тебя оценили! Та-ак, что тут еще? «Оценка за практику — превосходно»! Замечательно! Есть чем похвастаться перед братцем. А через три годика и вообще ему нос задирать станет неуместно: в КГБ работа не проще, чем у него…
Глава 13
Рассказывает Олег Таругин
(император Николай II)
…После обязательной утренней гимнастики — русской гимнастики, разумеется, — я усаживаюсь завтракать. Татьяна в утреннем туалете чмокает меня в щеку и устраивается рядом. Вместе с нами завтракают неразлучные Шелихов с Махаевым, Гревс, несколько лейб-конвойцев, двое караульных самураев и две фрейлины Моретты. Подозреваю, что она приглашает их за общий стол в пику мне. Показать, что и у нее имеется свой собственный «ближний круг». Хотя, возможно, я и ошибаюсь…
62
Даннинг (Dunning) Дж. Теодор (1799–1873) — английский профсоюзный деятель и публицист.