Парень завыл и повалился на колени, прижимая руки к груди.

Звон у меня в ушах понемногу стих, и только тогда до меня дошло, что кольца больше нет. Лес снова был со мной, весь, до последней сухой берёзы, и ему было больно.

Серая нить из-под ящика уже опустила в воду свой кончик.

Я прижал ладонь к снегу и попросил ближнюю ель, и она ответила мне сразу, всеми корнями. Корни прошли под настом и обжали нить с двух сторон, та дёрнулась, обмякла и посерела до цвета золы.

— Виктор, ящик! — крикнул я.

Виктор повёл рукой, и земля вокруг ящика расступилась и выпустила его наружу вместе с комьями мёрзлой глины, мне под ноги. Гудящий аппарат с проводами он опрокинул сапогом, и над ключом наконец стало тихо.

Мальчишка тем временем вскочил и бросился в темноту, мимо берёз, и я вовремя успел отдать приказ.

Там его уже ждали.

Из-за берёз ему навстречу вспыхнули два золотых глаза, и парень застыл у меня на виду, так и не опустив ногу.

Тишь выползла на свет фонаря, не сводя с него глаз, и золотые полосы на её боках горели ровно и ярко, совсем рядом со мной.

Ярослава при ней не было, и мне стало ясно, что змея ушла от него сама и вернулась сюда одна, потому что почувствовала неладное.

— Умница, — сказал я ей. — Держи его, пока не свяжем.

Грач связал парню локти его же ремнём, и только тогда я кивнул Тиши, она моргнула и отпустила его.

На дороге за ельником свистнул кнут, и сани ушли в сторону Волгина.

— Догнать, барин? — спросил Грач.

— Не надо. Он наёмный, знает не больше своей лошади.

Картина складывалась простая. Ржевуцкий со склянкой ушёл в раму, стрелок угнал сани, а мальчишка с обожжёнными руками сидел передо мной в снегу.

С него-то мы и начнём.

Медные колышки мы выдернули все до одного, и Грач сложил их у фонаря. На шляпке каждого было выбито то же клеймо: круг и две сходящиеся линии.

Ящик я поставил рядом с колышками и разглядывал его, пока Грач светил мне фонарём. Дерево на нём было светлое, свежее, и оковка ещё блестела, но в остальном он был почти точной копией того, что лежал под липой у князя.

— Новенький, — Виктор постучал по крышке костяшкой пальца. — Пустой?

— Внутри ничего. Его только поставили, и жила к воде ещё не приросла. Ещё бы час, и приросла бы.

— И что тогда?

— А то, что сила из ключа пошла бы по жиле на север, а лес вокруг купален высох бы до самой опушки. Вот так же, как эти три берёзы.

— А этот, с бородкой, кто таков? Ты его по имени назвал.

— Ржевуцкий, — ответил я. — Тот самый, что четыре года назад оставил ящик под липой у князя Радомирского. Потом сын князя уснул и не проснулся.

Виктор выругался вполголоса и сплюнул себе под ноги.

Грач поднял фонарь повыше и посветил на ближнюю берёзу.

— Барин, гляньте-ка.

В свежей зарубке на коре я разглядел тот же знак, что на крышке ящика, вырезанный ножом аккуратно и неглубоко.

— Метку оставили, — сказал Грач. — Чтоб найти в другой раз, если что.

— Другого раза мы им не дадим, — буркнул Виктор и подобрал брошенное ружьё.

Прибор я подобрал у елей, там, где его бросил мальчишка. Это была плоская медная коробка величиной с ладонь, и под стеклом в ней дрожали две стрелки. Обе указывали дальше, мимо ключа, в глубину леса.

Я повертел коробку в пальцах, стрелки качнулись и снова уставились в ту же сторону. Где-то там, далеко за моим лесом, в скрытом ущелье, лежал Исток.

К самому сердцу дорогу теперь знают. Проклятье…

Над самой водой стрелки всё ещё мелко подрагивали, но ключ был живой и дышал паром, и я решил, что прибор чует саму воду.

Грач присел у кучки трухи между елями, растёр её в пальцах и понюхал.

— Краской пахнет, барин, — сказал он. — Та дверь, что у нас на поляне стояла, так же пахла. Только та была большая, а эта маленькая, складная.

— Норовские, что ли? — Виктор потёр шрам.

— Хуже, — ответил я. — Норов мне как-то сам признался, что Тенелист у них топор, а он игла. И что над топором и над иглой есть рука. Вот это, Виктор, рука и есть.

— У кого «у них», Сева?

— У тех, кто продлевает себе жизнь за чужой счёт. Помнишь Владимира, того, что ушёл из моей купальни? Прощаясь со мной у подземной реки, он сказал одну вещь. Организация состоит не из одного Норова, и когда там поймут, что Норов не справился, действовать будут совершенно иначе.

— И вот это, по-твоему, иначе?

— Оно самое. Норов присылал ко мне магов через портал. А эти приходят с прибором, склянкой и бумагой из департамента.

— Чего им от тебя надо?

— Мой Исток, — сказал я. — Норов ломился ко мне в дверь, а эти пришли измерять мой Исток. Взять пробу и вставить в стену свою трубу, пока хозяин спит.

— А почему именно здесь? Лес у тебя большой.

— Потому что здесь он слабее всего, — я кивнул на берёзы. — Эти три высохли после опыта Вениамина, и живых корней, которые могли бы мне крикнуть, тут почти не осталось. Они выбрали самое слабое место и пришли ночью.

— Грач, поставь у ключа двоих егерей до утра, — сказал я. — Пусть стоят у самой воды и ничего не трогают.

Виктор кивнул на мальчишку, которого Грач держал за связанные локти.

— А с этим что делать?

— Этого берём с собой, — сказал я. — Он мне всё и расскажет.

Парень поднял на меня взгляд, и губы у него тряслись.

— Ничего я вам не скажу, — выговорил он.

— Скажешь, — ответил я. — Только сначала тебе перевяжут руки.

В угловой палате, которую Лиза держала про запас, уже грелась вода и лежали на столе бинты. Первым делом Лиза оглядела меня с головы до ног и только потом выдохнула.

— Твой? — спросила она, кивнув на парня.

— Теперь мой. Руки у него обожжены, Лиза.

— Сажайте его к свету.

Грач усадил парня на табурет у лампы и встал у двери, а Виктор привалился плечом к косяку рядом со мной.

Лиза повернула ладонь парня к свету, и тот зашипел сквозь зубы.

— Терпите, — велела Лиза. — Ожог неглубокий, пузыри сойдут за неделю. Пальцы гнуться будут.

— Зачем вы меня лечите? — спросил он хрипло.

— Затем, что у вас руки обожжены, — ответила Лиза и взялась за мазь.

Я ещё раз посмотрел на него чутьём, теперь уже внимательно и не торопясь. Сердце у парня читалось насквозь, и никакой плёнки я на нём не нашёл.

Сам он, похоже, был не из них — его просто держали при себе на побегушках.

Тетрадь в клеёнчатой обложке Грач ещё возле ключа вытащил из кармана парня и передал мне. На обложке чернилами было выведено «Журнал наблюдений», а под надписью значилась фамилия Зотов и одна буква вместо имени.

— Н. Зотов, — прочёл я вслух. — Никита? Николай?

— Нил, — буркнул парень и тут же прикусил губу.

— Сколько тебе лет, Нил?

— Двадцать один.

— Студент?

— Был. Химик, два курса, — он вскинул подбородок. — Вы всё равно ничего не поймёте, барон.

— А ты попробуй объяснить.

— Вы сидите на источнике, какого нет ни в одной губернии, — Нил облизнул губы. — И греете в нём купцов с ревматизмом. Это всё равно что топить печь ассигнациями.

— Сева, давай я с ним по-охотничьи поговорю, — предложил Виктор от двери.

— Не надо, — сказал я и снова повернулся к Нилу. — Что именно вы меряете?

— Живую силу, — Нил помолчал и всё-таки не удержался. — Прибор называется живомер. Он измеряет силу, как градусник — жар. У старых родников стрелка дрожит, у сильных мест ходит по кругу. У вас она пошла по кругу трижды. Я такого не видел ни разу, и начальник наш тоже.

— И зачем вам это мерить?

— Измерить — значит понять, — отчеканил Нил. — А понять — значит взять.

— Я тоже меряю, — сказал я. — Пульс, жар, пробы на коже. Вчера мазал больным руки раковым маслом, чтобы понять, кому раки во вред, и себе намазал тоже.

— Это другое.

— Это то же самое, — ответил я. — Только вы ставите опыты на целых деревнях и никого не спрашиваете.

Нил промолчал и уставился в стену за моей спиной.