— А вода?

— Купель двадцать минут в день. Ни минутой больше.

— А ежели полчаса? — купец прищурился, и на моих глазах гуляка в нём уступил место торговцу. — А ежели доплачу?

— Двадцать минут. Хоть озолотите.

Сухомлин, всё это время стоявший на крыльце, сбежал по ступеням и схватил меня за локоть.

— Барон! — зашептал он. — Курс для здоровых! Двенадцать дней, и каждый год повторять! Это же абонемент, как в оперу!

Я посмотрел на него и подумал, что в прошлой жизни за такую мысль выписал бы ему премию.

— Запишите, — кивнул я. — Абонемент на профилактику. Цену обсудим вечером.

— Цену? — купец мгновенно развернулся к нам всем корпусом. — Беру заранее, не глядя! И на жену тоже!

Лиза, вышедшая встречать гостей, уже считала пульс у жены купца, придерживая её руку.

— Аграфена Ильинична плохо спит с ноября, — сказала она мне вполголоса. — Ест мало и плачет по вечерам, а отчего — сама не знает.

— Грустит? — купец вытаращил глаза. — Она? С чего бы? У неё три шубы!

— Шубы от тоски не греют, Пров Силыч, — сказала Лиза. — Зимой света мало, и тоска приходит ко многим. Аграфену Ильиничну я забираю к себе.

— Зверобой с зимней гряды, — подсказал я. — И прогулки под сводом, пока светло.

— Уже записала, — Лиза улыбнулась мне уголком губ и увела гостью в дом.

Купец смотрел им вслед, и я видел, как он мнёт в кулаке шапку и не знает, куда её деть.

— Барон, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — А ей-то купель можно?

— Можно. Двадцать минут, как и вам.

— Тогда пусть сидит свои двадцать, — купец тяжело вздохнул. — А я рядом на лавке посижу. Погляжу, чтоб не заскучала.

Приказчика Прохора Саввича привезли, пока я был в Волгине, и в первый же вечер после возвращения я проверил его чутьём. Искры у сердца я не нашёл, зато руки и грудь говорили мне о рыбном леднике яснее любых жалоб.

Вениамин обустроил процедурную по-своему, и, зайдя туда после обеда, я сразу заметил: порядка здесь стало куда больше.

Аппарат стоял на отдельном столике у стены, начищенный до блеска, а рядом лежали пропись Гладышева, придавленная склянкой, и толстая тетрадь с загнутыми уголками.

На кушетке передо мной сидел приказчик Никанор, худой мужик лет сорока с распухшими красными костяшками, и держал руки на коленях ладонями вверх.

— Двадцать лет в леднике, барин, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Рыбу перекладываю. Руки к вечеру не гнутся, а кашель каждую зиму до самого ледохода.

— Ток по прописи, Всеволод Сергеевич, — доложил Вениамин. — Малая сила, двенадцать сеансов. Я теперь ползунок дальше черты не двигаю.

— Вижу, — кивнул я. — А если к току добавить лекарство?

Вениамин оторвался от тетради и поднял на меня глаза.

— Какое лекарство?

— Травяное. Прокладки смочить вытяжкой вместо воды. Ток понесёт лекарство сквозь кожу прямо туда, где болит.

— Откуда вы это знаете? — шёпотом спросил Вениамин.

— Читал, — сказал я, и это была правда, только прочёл я это на двери процедурного кабинета совсем в другом мире. Помню, мне тогда скучно было сидеть в очереди.

Варвару позвали из аптечной, и она пришла с двумя склянками, пока брат дописывал строчку.

— Сабельник и живокост, — сказала она, ставя склянки на столик. — Для суставов лучше не найдёте. Только травы мои, и в тетрадь они пойдут под моим именем.

— А ток мой, — тут же отозвался Вениамин.

— Метод общий, — пояснил я. — Записывайте на двоих в одну тетрадь. Сначала попробуем на мне.

Я закатал рукав, и Вениамин наложил мне на запястье две смоченные прокладки и подвёл к ним провода.

Под прокладками кожу мелко защипало, потом по запястью разлилось тепло, и в нос ударил горький запах распаренного сабельника.

В детстве, в другом мире, мне делали это в районной поликлинике, и щипало тогда ничуть не слабее.

— Годится, — сказал я. — Никанор, давай руки.

Через десять минут приказчик осторожно сжал и разжал пальцы, потом ещё раз, и уставился на свои ладони, приоткрыв рот.

— Тепло, барин, — сказал он. — Ровно в печку руки сунул. И гнутся.

— Теперь слушай, — сказал я. — Лечение помогает, пока руки бережёшь. В ледник ходишь в валенках и в поясе из собачьей шерсти, рукавицы на меху. Час поработал — десять минут у печки.

— Так хозяин не позволит, барин. Десять минут на час — это ж сколько за день набежит…

— Позволит. Я ему напишу, и он подпишет. Прохор Саввич человек понятливый.

Дверь процедурной распахнулась, и в неё протиснулся Обухов в одной рубахе, распаренный после первой купели и с улыбкой до ушей.

— Это что за машина? — он ткнул пальцем в аппарат. — Ток? Мне того же, только посильнее!

— Сила тока тут дело второе, Пров Силыч, — с жаром начал Вениамин. — Главное, проводимость. Вода, к примеру, проводит ток превосходно, и чем дольше тело в ней…

— Вениамин, — сказал я.

Он осёкся на полуслове и покраснел до самых ушей.

— Купель двадцать минут, — повторил я. — Ток малый, по прописи. И отбой в одиннадцать.

— Понял, барон, понял! — закивал купец.

Вениамин тоже закивал, часто и старательно.

А вечером я впервые за неделю спокойно поужинал, ни разу не встав из-за стола, и лёг спать задолго до полуночи.

Меня разбудил стук в дверь, тихий и настойчивый, и часы на каминной полке показывали четверть второго.

На пороге моей спальни стоял банщик Ефим в тулупе поверх исподнего, и в руке у него белел сложенный вчетверо листок.

— Барин, простите, — зашептал он. — Купец этот, Обухов, третий час из купели не вылезает. Я спать ушёл, а он, видать, сам пробрался.

— А ты куда смотрел?

— Так ведь не один он там, барин. Лекарь молодой при нём сидит с тетрадкой и пульс ему считает. Велел вам записку снести и сказать, чтобы бегом к нему.

Я развернул листок, и почерк Вениамина прыгал по бумаге так, что строчки налезли одна на другую.

«Всеволод Сергеевич, я наблюдаю у купца Обухова явление, доселе неизвестное науке, и прошу вас прибыть немедленно. Пульс сто сорок и продолжает расти, а настроение у пациента превосходное».

Я дочитал записку до конца, сунул её в карман и уже заранее нащупывал ногами сапоги под кроватью.

— Давно он в воде? — спросил я, натягивая рубаху.

— С одиннадцати, барин. Я его в одиннадцать сам из купальни выставил, свет погасил и спать пошёл. А он, видать, вернулся.

— А лекарь?

— Лекарь около полуночи пришёл. Ящик свой с проводами принёс и на табурет у купели поставил. Гудит ящик.

Пальцы мои на пуговице замерли, и Ефим, поймав мой взгляд, на всякий случай попятился к двери.

Увидев у купели гальванический аппарат, я сразу понял: Вениамин ставит опыт, причём уже второй час.

— Буди Елизавету Павловну, — велел я. — Скажи, что купец перегрелся в купели. Пусть берёт часы и полотенца.

Ефим загрохотал сапогами по лестнице, а я сорвал с вешалки тулуп и выбежал во двор следом за ним.

Мороз ударил в лицо, и снег под ногами скрипел так громко, что я слышал его даже сквозь стук собственного сердца.

Обычный сеанс я ограничил двадцатью минутами. Час был уже крайней чертой — Лиза предупредила всех, что дальше начнутся необратимые изменения. Обухов просидел в ней почти три часа, а последние полтора через него ещё и гнали ток.

Дверь купальни я распахнул плечом, и в лицо мне ударило горячим паром с запахом берёзовых веников.

Обухов сидел в купели по грудь и во всё горло пел что-то протяжное про ямщика и вороных коней.

Лицо Обухова побагровело до самой шеи, а к правому плечу и к левой икре кто-то примотал бинтами две медные пластины.

От пластин через край купели тянулись провода к аппарату на табурете, и ползунок стоял далеко за красной чертой, которую я сам запретил пересекать.

Вениамин сидел рядом на скамье с часами в одной руке и с карандашом в другой, а на коленях лежала раскрытая тетрадь.