В прошлой жизни у меня каждый год на праздник стояла в углу наряженная ель, и здесь, выходит, до того же своим умом додумался мой главный слуга.

— Это ты не себе просишь, — сказал я.

— Так я ж на неё смотреть буду, — рассудил Степан. — Ребятишкам радость, больным радость, а я на них погляжу. Значит, и себе тоже.

Спорить с такой логикой было бессмысленно.

— А зачем ждать праздника? — спросил я и поднялся. — Пошли. Только позови Гордея Лукича, пусть возьмёт корзину мха из-под свода.

Степан захлопал глазами, потом сообразил и выскочил за дверь так быстро, что забыл у меня на стуле шапку.

Гордей Лукич принёс корзину минут через двадцать, и под холстиной в ней мерцал зелёным тот самый светящийся мох из-под свода зимнего леса.

Я взял горсть мха и положил на нижнюю ветку ели, а потом прижал ладонь к стволу и попросил старое дерево принять гостя.

Ель отозвалась мне сонно, но охотно, и мох пополз по ветвям вверх, от лапы к лапе, разгораясь на ходу.

— Мох-то, барин, обратно не запросится? — встревожился Гордей Лукич. — Под сводом без него темно станет.

— Я его взял ровно горсть, — сказал я. — Под сводом на всех хватит.

Через минуту ель стояла в мягком зелёном свете от нижних лап до самой макушки, и снег у меня под ногами светился тоже.

На крыльцо высыпала прислуга, в окнах корпусов больные один за другим прилипали к стёклам, и кто-то из них при мне даже распахнул форточку на мороз.

Степан стоял у самого ствола с открытым ртом, и мерцающий свет ложился ему на лицо.

— Барин, — выговорил он наконец. — Да это ж… Житень такое увидит, так сам с неба спустится поглядеть.

— Пусть спускается, — сказал я. — Места всем хватит.

Майор Кречетов распахнул окно лёгочного корпуса и закричал мне через весь двор.

— Господин барон! Это тоже входит в курс лечения?

— Входит, Лев Никитич! — крикнул я в ответ. — Смотреть можно хоть до утра, только окно закройте!

Сухомлин возник у меня за плечом, и пенсне его поблёскивало в зелёном свете.

— Вечер под живой елью, барон, — прошептал он. — Я уже вижу афишу.

— Вечер будет, — сказал я. — Только без солодки.

Ко мне подошла Лиза, накинув шубу на плечи, и молча взяла меня под руку. Браслеты на наших запястьях запели одной тонкой нотой, и Степан, заметив браслет у меня на руке, украдкой нам поклонился.

— Отец говорит, в столице на Житенев день во дворце зажигают тысячу свечей, — сказала Лиза, глядя на ель. — А у нас и свечей не надо.

— У нас лес, — ответил я. — Он сам светит, если попросить по-хорошему.

Архип протолкался вперёд и задрал голову к макушке.

— Барин, а шапки на неё вешать можно? — спросил он с самым невинным видом.

— Только попробуй, — ответил за меня Степан, не оборачиваясь.

Двор грохнул смехом, и смеялись у меня во дворе все, даже Гордей Лукич с пустой корзиной у груди.

— Барон, а раков на ней нету? — крикнул из окна сердечного корпуса Сыромятников, и все снова расхохотались.

— Я завтра сам в Васильевку сбегаю, — сказал Степан, не сводя глаз с ели. — Ребятишкам скажу, пусть на праздник приходят.

— А валенки тебе всё равно сошьют, — сказал я Степану, когда народ понемногу начал расходиться. — Я их ещё вчера у волгинского сапожника заказал.

— Так ведь подшиты же мои, барин!

— Даже не спорь, — напомнил я.

Степан хотел возразить, но только махнул рукой и снова повернулся к ели, и я видел, что глаза у него блестят.

Проснулся я глубокой ночью от холода в левой руке и долго не мог понять, откуда он взялся.

Синева под браслетом, которая за эти недели почти сошла, снова потемнела, и в лунном свете я видел, как она ползёт от запястья вверх, к локтю.

Я подошёл к окну, и ель у крыльца всё так же ровно светилась зелёным, а двор под ней был пуст.

Лес прислал мне образ сам, рывком, не дожидаясь, пока я позову.

Я увидел ключ, который питает купальни, и три засохшие берёзы над ним, серые и голые под луной.

Снег вокруг них был истоптан, и в одном из следов коротко блеснуло медью.

На коре ближней берёзы белела свежая, ровная и глубокая зарубка. Такую мог оставить только человек.

А потом образ оборвался, и на месте ключа у меня в голове наступила тишина.

Я звал лес снова и снова, и деревья вокруг поместья отзывались мне сонно и послушно. Молчали только берёзы у ключа и ели вокруг них, на сотню шагов во все стороны.

Обычным зимним сном это быть не могло, и я знал это наверняка. Спящее дерево всё равно дышит, и его дыхание слышно сквозь любой мороз.

Ярослава с Тишью я сам отправил на закате на тумалинские земли, и Тишь, уходя, всё оглядывалась на купальни.

А затем в моей голове вспыхнуло ещё одно видение. Всего лишь на долю секунды, одна картинка.

И я увидел, что на самом деле происходит у ключа.

Эту картинку прислал мне уже не лес — она пришла по жиле от Истока. В ноябре я открывал его собственной кровью, и, похоже, после этого между нами осталось что-то вроде связи.

Картинка длилась всего миг, но я запомнил её до последней мелочи. Я смотрел снизу, со дна ключа, сквозь чёрную рябь, и над водой в снегу горел фонарь, прикрытый с одного бока заслонкой.

Над самым ключом склонился человек в городском пальто и держал на медной проволоке склянку, опущенную в воду по горлышко. В склянке лежал кристалл-накопитель, и в нём густо светилась зелёным моя вода.

Поодаль у берёз стоял второй, помоложе, с плоским прибором под стеклом, и медные стрелки в нём как раз описывали круг.

Вокруг берёз от колышка к колышку тянулась тонкая проволока, и кольцо её уходило туда, куда мне было уже не заглянуть.

У корней ближней берёзы из земли наполовину торчал ящик, окованный полосами металла. Клеймо на крышке я разглядел даже сквозь воду. Это был круг, а в круге две линии, сходящиеся под углом.

Под галькой на дне темнело что-то ещё, и я принял это за камень.

Человек со склянкой смотрел в воду, прямо на меня. Немолодой, с аккуратной седой бородкой, он улыбался мне приветливо, по-хозяйски, и на этом картинка лопнула.

Я стоял у окна и держался за подоконник обеими руками. Синева под браслетом добралась уже до локтя, и пальцы на левой руке у меня онемели до кончиков ногтей.

— Медь, — проворчали у меня за спиной. — Медью, внучок, лес глушат.

Валерьян висел посреди спальни, всклокоченный, в длинной ночной рубахе, и смотрел на мою руку.

— Ты тоже видел? — спросил я.

— Мне и смотреть не надо, — дед подлетел ближе. — Лес у тебя в одном месте молчит, а сам ты белый, хоть в гроб клади. Проволоку по снегу разглядел?

— Видел. Медная, кольцом вокруг берёз у ключа.

— Вот тебе и ответ, — Валерьян вздохнул. — Медь в земле уводит голос корней в сторону, как громоотвод уводит молнию. Деревья в кольце живы, только сказать тебе ничего не могут. В моё время на нашего брата так капканы ставили. Обнесут поляну медью, а друид в ней глухой, бери его голыми руками.

— А если я войду в кольцо?

— Оглохнешь. Будешь там обычный барин в тулупе, ни корня не позовёшь, ни ветки.

Я слушал его и уже натягивал сапоги, не попадая ногой в голенище.

— Корни мне там и не понадобятся, — сказал я. — Мне нужны люди, которые эту проволоку натянули.

— Внучок, кто медью лес глушит, тот знает, на кого идёт.

— Значит, пойду не один.

Виктора я растолкал у него в комнате, и он сел на кровати, едва я успел назвать его по имени.

— Где? — спросил он, нащупывая сапоги.

— У ключа за купальнями. Чужие, трое, если Павел в отчёте не ошибся. Лес вокруг них заглушили медью.

— А Ярослав с Тишью где?

— На тумалинских землях. Я их сам туда на закате отправил, этих самых землемеров искать.

— Выходит, искали не там, — Виктор затянул ремень. — Ладно. Втроём на троих, по-честному.

Грача будить не пришлось, егерь сам вышел мне навстречу из темноты двора, одетый и с бронзовым жезлом на поясе.