— Елизавета Павловна, — представил я.

Княгиня оглядела Лизу через лорнет с головы до ног, неторопливо и основательно.

— Какое смелое платье, — сказала она наконец. — В провинции, верно, не знают, что серебро девице до замужества не к лицу.

— В провинции знают, что серебро лечит, — ответила Лиза. — Я целительница. Мне без него никак.

— Целительница, — протянула княгиня. — То есть вы работаете руками.

— Ими самыми, — согласилась Лиза. — Ими же и спасаю. Привычка, конечно. Зато полезная.

Девушка в белом прыснула в веер, и княгиня покосилась на неё так, что та сразу притихла.

— Ваш отец, говорят, служил у покойного графа Озёрова? — продолжила княгиня, растягивая слова. — У того самого, что так внезапно скончался?

— Служил много лет, — ответила Лиза. — И пока служил, граф был здоров.

Лорнет у княгини замер на полпути к глазам, и щёки её под пудрой пошли красными пятнами прямо у меня на виду.

— Мама, а цветы у неё в волосах живые! — вдруг выпалила девушка. — Можно мне понюхать?

— Ксения!

Княжна сникла и опустила глаза, и Лиза посмотрела на неё уже совсем другим взглядом, тем, каким встречала больных у себя в палатах.

Девушка дышала мелко и часто, только верхней частью груди, и губы у неё были белее платья.

— Ваше сиятельство, — сказала Лиза так тихо, что расслышала только княгиня. — Ослабьте дочери шнуровку. Ей нечем дышать.

— Не вам меня учить, милочка, — отрезала княгиня. — Мою дочь лечит доктор Эрдман, тот самый, что открыл на Островах магическую лечебницу.

Доктор тут же возник у неё за плечом, услышав своё имя. Это был высокий мужчина лет сорока, с серебром на висках и ровными белыми зубами, а на цепочке у него поверх жилета покачивался прозрачный кристалл в серебряной оправе.

За ним стоял плотный господин с круглым гладким лицом, в обязательных для здешних мужчин белых перчатках.

Он в точности подходил под описание Сеньки, только плотных господ с круглыми лицами я насчитал бы в этом зале с дюжину, а руки незнакомца скрывали белые перчатки.

— Провинциальные страхи, сударыня, — Эрдман улыбнулся Лизе и коснулся пальцами кристалла на цепочке. — Я сам проверял токи княжны перед балом. Её здоровье в полном порядке.

— Шнуровку вы тоже проверяли своим камнем? — спросила Лиза.

— Шнуровка, сударыня, — забота горничных, а не лекарей.

Потом он повернулся ко мне и слегка наклонил голову.

— Барон Дубровский, если не ошибаюсь? Наслышан о ваших купелях. Вода, прогулки, бессолевые щи. Очень мило, очень по-деревенски.

— Газеты пишут, что вы в столице лечите иначе, — сказал я.

— Газеты пишут правду, — кивнул Эрдман. — Мы лечим будущим, барон. А вы прошлым.

— Зато оно хотя бы известно, чем кончается, господин лекарь.

— Наше будущее тоже известно, — улыбнулся он. — Лучшие семьи столицы им очень довольны.

— Жалобы обычно приходят позже, — ответил я.

Улыбка у Эрдмана не дрогнула, только кристалл на цепочке качнулся сильнее. Княгиня взяла дочь под руку и увела её прочь, и Эрдман со своим спутником двинулся следом.

Ксения на ходу обернулась и посмотрела на сирень у Лизы в волосах с такой тоской, что Лиза закусила губу.

— Её затянули до обморока, — сказала она мне вполголоса. — Сева, она до конца вечера не выдержит.

— Значит, будем рядом, когда не выдержит, — ответил я.

Лакей нашёл меня через четверть часа и с поклоном передал, что его сиятельство князь Карамышев просит барона в зимний сад.

Лизу одну среди этих людей я оставлять не собирался, поэтому взял её с собой.

Зимний сад тянулся за колоннадой, под стеклянным куполом, и там пахло влажной землёй и цветущими апельсинами. После каменной столицы, где земля едва отзывалась из-под мостовой, я наконец вдохнул полной грудью.

Пальмы в кадках дышали живо и ровно. Я коснулся пальцами ближнего ствола и взял у него капельку силы, совсем немного, чтобы дерево не заметило.

— Ты что делаешь? — шёпотом спросила Лиза, заметив мою руку на стволе.

— Обедаю, — ответил я так же тихо. — В этом городе живое растёт только в кадках.

Князь Карамышев сидел на скамье под пальмой, вытянув перед собой ногу в мягкой туфле, и обеими руками держал трость. Пальцы у него на набалдашнике распухли в суставах и побагровели.

— Барон, — сказал он без всяких предисловий. — Мне семьдесят три года. У меня подагра и сердце, которое лейб-медик каждое утро слушает с кислым лицом. Мне сказали, у вас в купели купец помолодел лет на десять.

— Вам сказали неправду.

— А Эрдман обещает мне те же десять лет за курс своих стекляшек, — князь постучал тростью по плитам. — И берёт за это как за имение. Вот я и думаю, у кого покупать.

— У Эрдмана не покупайте, — сказал я.

— Отчего же?

— Оттого, что лет ни у кого не покупают. Их можно только у кого-нибудь забрать.

Карамышев прищурился и помолчал, разглядывая меня из-под седых бровей.

— Философствуете, барон, — сказал он наконец. — А мне философия ни к чему. У меня внучка весной родит первенца, и я хочу подержать его на руках. Хотя бы раз.

Голос у старика на последних словах сел, и он сердито откашлялся в кулак.

— А купец ваш? — спросил он уже прежним тоном. — Тоже философия?

— Купец мой бросил соль, наливку и кулебяки, — ответил я. — Румянец у него от прогулок, а живот ушёл от бессолевого стола. От такого лечения люди молодеют сильнее, чем от любой воды.

Князь хмыкнул, и щёки у него затряслись.

— А бургундское? — спросил он с подозрением. — Его тоже бросить прикажете?

— Его первым, — вмешалась Лиза.

Она достала из ридикюля маленькую склянку с притёртой пробкой и протянула князю.

— Это отвар из сабельника, — пояснила она. — Его мой отец готовит для подагриков. Пейте по ложке натощак, а бургундское отдайте лакеям. Через месяц пальцы у вас разогнутся, и до весны вы доживёте с запасом.

Карамышев взял склянку, повертел её в распухших пальцах и вдруг расхохотался так, что из-за пальмы выглянул испуганный лакей.

— Вот это по-нашему! — выдохнул он, утирая глаза. — Хоть кто-то во дворце не обещает мне вечной молодости. Невеста у вас, барон, дельнее вас самого.

— Это я знаю, — ответил я.

Князь спрятал склянку в карман, тяжело поднялся с моей помощью и опёрся на трость. Улыбка с его лица ушла в одно мгновение.

— Только запомните, барон, — сказал он негромко. — Сегодня у вас спросил я. Завтра вас найдут те, кто спрашивать не станет. В этом городе чудеса принадлежат казне.

Он кивнул нам и захромал к колоннаде, постукивая тростью по плитам.

Если про Обухова болтают у колонн императорского дворца, значит, до казны этот слух дойдёт раньше, чем я вернусь домой.

В девятом часу распахнули двери большого зала, и гости встали полукругом у помоста, где на подставке стояла глиняная чаша с землёй.

Государя я увидел только издали, над головами, когда он вышел к чаше и зачерпнул из мешочка горсть зерна. Зерно он бросил в землю, повторяя то, что когда-то сделал сам Житень.

Весь зал разом приложил руки к груди, и стало так тихо, что я слышал, как потрескивают фитили тысячи свечей.

На хорах негромко запели славу Житеню, и пламя свечей дрогнуло от общего вздоха.

За моей спиной что-то зашуршало, и Лиза вдруг отняла руку от груди.

Княжна Зарецкая оседала на паркет, медленно, в пене белых юбок, и княгиня едва успела подхватить её под локоть.

Эрдман первым опустился возле неё на колени. Он сорвал с цепочки кристалл и положил его княжне на грудь, прямо на кружево.

— Тише, господа, — сказал он негромко. — Артефакт восстановит токи.

Кристалл у неё на груди засветился бледным голубоватым светом. Прошла секунда, потом ещё одна, и ничего не изменилось.

Губы у княжны посинели, и грудь под тугим корсетом едва приподнималась.

— Генрих Густавович! — выдохнула княгиня, и голос у неё сорвался на визг.