— Так подпишете или нет?

— Нет.

Он сложил бумагу вчетверо и сунул её за обшлаг шинели.

— Без подписи лекаря дела я не заведу, — сказал он. — Честь имею, господа.

Рябой коридорный ушёл за ним следом, оглядываясь на меня через плечо до самой лестницы. Эрдман остался стоять посреди гостиной со шляпой в руке, и я понял, что уходить он не собирается.

— Барон, — сказал он наконец. — Что вы видели в моей капсуле?

— Я видел, как умирали ваши апельсины.

Эрдман вздрогнул и опустился на стул у двери, не глядя, куда садится.

— Им сорок лет, — выговорил он. — Их сажал ещё старый граф, хозяин дачи. Утром садовник выкопал одно дерево и показал мне корни. Сухие, барон. Сухие, будто солома, а ведь вчера утром они были ещё живые.

— Капсула берёт силу у того, что ближе, — сказал я. — Вчера ближе всех стояли деревья. А внизу ближе всех лежат люди.

— Ипполит Маркович говорил, что внизу лихорадочные. — Эрдман провёл ладонью по лицу. — Сам я туда ни разу не спускался. Он уверял, что мне незачем рисковать. Я ему верил, барон. Он давно ведёт моё хозяйство.

— Где он держит камни ночью?

— Внизу, — Эрдман поднял на меня глаза. — Вчера вечером он вынул ящик с камнями из постамента и унёс его на ночь в погреб. Говорит, заряжает кристаллы для аптек. Сегодня с утра их начали продавать.

— Кто ещё бывает у Ласкина?

— Наш попечитель, Юлиан Казимирович. Из Учёного комитета лесного департамента. Приезжает раз в неделю, всегда к ночи.

Про визиты господина с бородкой я знал ещё от Гладышева, а вот попечителем лечебницы Ржевуцкий оказался для меня новостью. Этой зимой он ушёл от меня через раму прямо от моего ключа. Конкурентами организации тут, выходит, и не пахло.

— Барон, я двадцать лет лечу людей, — голос у Эрдмана сорвался. — Неужели все эти годы я…

— Лечили вы, Генрих Густавович, — ответил я. — Убивали другие. Теперь вы хотя бы знаете, кто.

Эрдман ушёл от нас, так и не надев шляпы. Едва за ним закрылась дверь, лакей в графской ливрее принёс мне записку от Бойкова.

Писал граф явно второпях, и строчки в записке съезжали к правому краю.

— Что пишет граф? — Лиза подошла ближе.

— Он разобрал подпись на открытом листе. Пишет, что дело куда хуже, чем он думал.

— И чья же там подпись?

— Бумаге он её не доверил. Обещает приехать завтра утром и сказать сам.

К полудню я привёз Лизу к аптеке у Сенной, и очередь к дверям растянулась уже на полквартала.

Стояли в ней писари в потёртых шинелях и вдовы в чёрных платках. Чуть впереди нас переминался отставной унтер с медалью на груди.

Над дверью я прочёл свежую вывеску «Кристаллы доктора Эрдмана. Годы жизни для всякого сословия», а под ней мелом была выведена цена — двадцать пять рублей.

— Вы, барин, тоже за годами? — спросила меня старушка в штопаном салопе, стоявшая перед нами.

— Посмотреть пришёл, — ответил я.

— А я вот за годами, — она похлопала по ридикюлю. — С осени копила, по гривеннику откладывала. Я, барин, шью по господам. Внук у меня по весне женится, хочу дожить да поплясать у него на свадьбе.

— А сердце как? — спросила Лиза.

— Шалит, милая. Лекарь сказал, до весны не загадывать.

Отставной унтер заметил, что я разглядываю его медаль, и подкрутил седой ус.

— Я, ваше благородие, тридцать лет под ружьём отходил, — сообщил он. — Ноги нынче не держат. Хочу на старости лет хоть по улице без палки пройтись. Сказывают, после кристалла и палка ни к чему.

— Сказывают, — повторил я.

Очередь продвигалась медленно, и в аптеку я вошёл с Лизой следом за старушкой. Провизор в белом фартуке брал деньги, выдавал кристалл величиной с лесной орех и велел прижать его к груди, поближе к сердцу.

Я перешёл на второе зрение и разглядел в каждом кристалле на подносе зелёную искру, крошечную и живую. Искры шевелились, и все до одной тянулись к людям у прилавка.

Старушка отсчитала двадцать пять рублей мелочью и ассигнациями и прижала свой кристалл к груди обеими руками. Я видел, как искра выскользнула из кристалла, прошла сквозь одежду и ушла к самому сердцу.

От её сердца тут же протянулась тонкая зелёная нить, и я проследил её взглядом до стены, за которой далеко на севере лежали Острова.

— Ох, батюшки, — выдохнула старушка и выпрямилась. — Отпустило! Спину отпустило, барин!

Очередь за нами загудела, и кто-то в хвосте громко помянул Житеня.

— Сева, — Лиза вцепилась мне в рукав. — Что ты видишь?

— Тварь, — сказал я вполголоса. — По кусочку в каждом. Вот как вестник выходит на волю. Ласкин ему нужен, только чтобы продавать. Ему нужны тысячи таких, как она, — кивнул я на старушку.

— Надо её остановить.

— И что мы ей скажем? Что в купленном ею кристалле сидит кусок твари из губернской пещеры? Вчера над этим смеялся весь зимний сад.

Лиза закусила губу и медленно отпустила мой рукав.

— К вечеру вторую сотню продадим, — похвастался провизор, пересчитывая ассигнации. — А завтра с утра с Островов привезут ещё.

— А если кристалл не поможет? — спросила его Лиза.

— Помогает всем, сударыня. Только через месяц надобно взять второй. Годы, они ведь тоже выдыхаются.

Она посмотрела на меня, и я не стал ничего говорить. Генерал, которого мы вчера видели в зимнем саду, тоже приезжал сюда каждый месяц. Только ему говорили, что больше не придется. Значит, врали.

— Мне один, — сказал я и выложил на прилавок деньги.

— Прижмите к сердцу, ваше благородие.

— Дома прижму.

Кристалл лёг мне на ладонь поверх перчатки, и искра внутри сразу метнулась к моему запястью. Синева под браслетом ответила ей холодом, и пальцы левой руки онемели до самых ногтей.

Старушка-швея прошла мимо нас к выходу легко, почти вприпрыжку, и у дверей помахала мне рукой. Я кивнул ей в ответ и сжал кристалл в кулаке.

На крыльце аптеки нас окликнул давешний старый служака. Палку свою он нёс под мышкой и шагал по снегу, высоко поднимая колени.

— Ваше благородие! — крикнул он мне. — Глядите, без палки иду! Десять лет такого не было!

Вторым зрением я различил зелень под его медалью, и от неё к Островам тянулась такая же зелёная нить.

— Рад за тебя, служивый, — сказал я.

Унтер козырнул мне и зашагал вдоль очереди, нарочно задирая ноги повыше, чтобы видели все.

— Сева, он ведь счастлив, — тихо сказала Лиза.

— Счастлив, пока тварь в нём сыта. Через месяц ему понадобится второй кристалл, а потом и третий. Иначе тварь его и пожрёт.

— Сегодня ночью? — Лиза подняла на меня глаза.

— Сегодня ночью. К завтрашнему вечеру таких будет тысяча.

— Тогда я иду с тобой.

— Без тебя и затевать нечего.

Сенька ждал нас в моей спальне на подоконнике, продрогший до синевы, и ухмылялся во весь рот.

— Нашёл, барин, — сказал он вместо приветствия.

— Рассказывай.

— Мальчишки с Островов всё знают, — Сенька спрыгнул с подоконника. — Мальца рыжий, кучер ихний, прямо у ворот из фургона вынул. Матери сказал, что детей у них держат в особой палате, на казённых харчах. Только палата та в каморке под зимним садом. Дворникова дочка вчера видела мальца в окошке у самой земли, за решёткой. Сидит, говорит, смирный и всё мамку зовёт.

Лиза прижала ладонь ко рту и отвернулась к окну.

— Это что ж выходит, — Виктор нахмурился. — Мальца у матери прямо у ворот отняли?

— Не отняли, дядя, — Сенька мотнул головой. — Сама отдала, ей особую палату посулили. Кто ж от такого откажется, когда дома шаром покати.

— А мать его даже не помнит, — тихо сказала Лиза, не оборачиваясь. — Ласкин одним касанием вычеркнул сына из её памяти.

— Вспомнит, — ответил я. — Когда камни отпустят всё, что взяли, Ласкину нечем будет держать чужую память. А теперь говори, как туда пройти.

— Дорога есть, — Сенька оживился. — Погреба под дачей к самой реке выходят. Там у воды арка, кирпичом заложенная. Раньше, говорят, в неё бочки с лодок закатывали. Лёд нынче толстый, хоть на тройке езжай.