Зазимки перебирались с моих елей на молодые деревца и затихали там, и я чувствовал, что назад они уже не вернутся.

Плечи Ярины задрожали, и Вениамин шагнул было к ней, но я поймал его за рукав.

— Дай ей минуту, — сказал я тихо.

Он остался стоять рядом со мной, и мы вдвоём смотрели, как друидка плачет, уткнувшись в кору своего дуба.

Ярина обернулась не сразу, и я увидел, что глаза у неё красные, но подбородок уже снова был упрямо вздёрнут.

— Я тебе должна, Дубровский, — выговорила она хрипло. — Не привыкай.

— Не буду, — пообещал я. — Бумаги на эту полосу Астахов выправит, раз она ничья. А старая роща?

— Потом. Новая до лета и без того будет забирать всё, что я смогу ей дать.

Вениамин снял с себя шарф и протянул ей, и Ярина взяла его, намотала на шею и не сказала ни одного колкого слова, что удивительно.

— Пульс сто десять, — сказал он, снова взяв её за запястье. — Тебе бы сесть.

— Ты мне весь день пульс считаешь, лекарь. Надоел уже.

— Мне так удобнее за твоим состоянием следить, — сказал Вениамин, и уши у него опять запылали.

До Моха мы добрели уже в сумерках, и он долго принюхивался к ветру с запада, шевеля ноздрями.

— Соседи, значит, — сказал он наконец. — Соли четыре пуда, друид. За соседство.

— Три, — сказал я.

— Три так три, — проворчал Мох и опустился на колени.

Обратно он шёл медленно, и Ярина уснула у меня за спиной через четверть часа, привалившись к плечу Вениамина. А парень так и сидел на спине Моха, не шевелясь, до самого крыльца.

— Нарочно она на него легла, друид, — негромко сказал Мох у крыльца. — Я видал.

— Видал, — согласился я. — И он тоже видел. Пусть сидят.

Утром под окном спальни раздался удивительно слаженный кашель сразу в несколько голосов. Руки после вчерашнего ещё ныли до самых плеч, и я подошёл к окну, растирая запястья.

Внизу топтались шестеро лёгочных в шубах, а перед ними стоял, опираясь на трость, седой господин со свёрнутой в трубку бумагой.

Сухомлин перехватил меня на лестнице. Пенсне поблёскивало, а лицо его сияло торжеством.

— Мы вас ждём, барон, — объявил он. — Ждём в зале. Лёгочный корпус пришёл с петицией. Возглавляет отставной майор Кречетов Лев Никитич, и позвольте заметить, подписей там двадцать две.

— О чём петиция?

— О кумысе, — Сухомлин скорбно сложил руки на животе. — Кумыса нет третий день.

Майор Кречетов оказался высоким худым стариком с прямой спиной, и он дважды коротко кашлянул в платок.

— Господин барон, — он развернул бумагу. — В описании вашего заведения значится кумысное питьё для страдающих грудью. Кумыс не подаётся третий день. От имени корпуса требую объяснений.

— Кумыс будет весной, Лев Никитич, — сказал я. — Кобылы зимой не доятся.

— То есть как не доятся?

Сухомлин с готовностью извлёк из-за пазухи записку, которую, судя по всему, берёг именно для этой минуты.

— Пишут степняки, — прочёл он с выражением. — «Кобылы жерёбые, молока не дают до весны, табун ушёл на зимовье. Кумыс будет, когда трава пойдёт».

Майор опустил петицию, и лицо его вытянулось, а седые усы обвисли.

— Жерёбые, — повторил он. — Все?

— Все до одной, Лев Никитич, — развёл руками Сухомлин. — Природа, знаете ли. Учёные люди тут бы сказали…

— Не надо учёных людей, — сказали мы с майором одновременно.

В залу вошёл Павел Демьянович с кувшином и стопкой кружек, и по его лицу я понял, что к этому разговору он готовился с вечера.

— Коровий кумыс, господа, — объявил он. — По старому рецепту. Молоко, сахар и дрожжи, двое суток в тепле.

Он разлил мне и гостям по кружкам мутную пенистую жидкость, и майор первым поднёс свою ко рту.

Старик отпил, подержал напиток во рту и проглотил, и усы его дёрнулись вниз.

— Это не кумыс, — буркнул он. — Это бражка для телят.

Остальные лёгочные попробовали следом, и по зале прокатился дружный кашель, на этот раз вовсе не от болезни.

— Будет вам кефир, — сказал я.

Павел Демьянович медленно поставил кувшин на край стола.

— Кефир, Всеволод Сергеевич? Кавказская диковина. Я читал в журнале, что горцы грибок дают в приданое, а чужим не продают ни за какие деньги.

— Значит, купим у своих.

В моей прошлой жизни эта диковина продавалась в каждой лавке и была дешевле хлеба, но говорить об этом вслух я не собирался.

— Что ещё за кефир? — подозрительно спросил майор.

— Кислое молоко на живом грибке, — объяснил я. — Грудным его дают круглый год, и кобыл для него не требуется. Через три дня будет у вас кефир, Лев Никитич. А пока другое.

Я повернулся к Павлу Демьяновичу, и он понял меня по одному взгляду.

— Воду? — спросил он негромко. — Новую?

— Новую. Я её проверил, поток теперь стабильный. Полстакана натощак через день всем лёгочным. Распишите по палатам.

Павел Демьянович кивнул и тут же при мне достал записную книжку, чтобы расписать воду по палатам.

Майор посмотрел на меня, потом на кувшин с бражкой и медленно свернул петицию в трубку.

— Три дня, господин барон, — сказал он. — Потом приду с новой бумагой.

— Приходите, — согласился я. — Только уже с благодарственной.

Сухомлин за моей спиной хмыкнул в кулак и что-то записал в свою книжечку.

Нефёдов снял трубку после второго же гудка и заговорил первым.

— Всеволод Сергеевич, дорогой! — трубка потрескивала. — Неужели соскучились?

— Нужна одна вещь, Николай Семёнович. Кефирный грибок.

В трубке повисла такая тишина, что я расслышал, как где-то у него тикают часы.

— Грибок, — повторил он наконец. — Барон, я вам про свой пензенский лот молчу из последних сил, а вы мне про простоквашу.

— Про кефир, Николай Семёнович. Для лёгочных больных между прочим.

— Кефир, — вздохнул Нефёдов. — Ладно. Есть у меня в Саратове один статский советник с язвой, он этот грибок держит в банке и бережёт пуще жены. Выпрошу. Завтра отправлю с вечерним поездом, в тёплом ящике.

— Спишу с вашего долга, — сказал я.

В трубке фыркнули так, что затрещала мембрана.

— Грибком гасить долг? Унизительно, барон. Беру, — он понизил голос. — И кстати. К вам сегодня Обухов едет, от меня. Пров Силыч, купец первой гильдии, здоров как бык и желает стать ещё здоровее. Не благодарите.

Он повесил трубку, так и не дав спросить, чем именно он мне удружил.

Обухов приехал к обеду на тройке с бубенцами, и звон этот я услышал задолго до того, как сани вылетели к крыльцу.

Из саней выбрался здоровенный краснолицый купец в бобровой шубе нараспашку, а следом, опираясь на руку кучера, спустилась маленькая бледная женщина в сером платке.

— Где тут у вас молодильная вода? — гаркнул купец на весь двор. — Весь Саратов гудит, что у барона Дубровского вода годы смывает!

Хорошо ещё, что речь идёт об обычных водах. А то со стороны могло бы показаться, будто люди про Исток прознали.

Я спустился с крыльца и протянул ему руку. Его ладонь оказалась горячей и влажной, а под пальцами часто и туго бился пульс.

Я быстро прошёлся по нему чутьём. Картина оказалась простой.

Чуял, что сердце у купца работает с натугой и кровь приливает к лицу при каждом громком слове, а таких слов у него было много. Почти все.

— Молодильной воды у нас нет, Пров Силыч, — отозвался я. — Молодит у нас режим. Вода к нему только прикладывается.

— Режим? — купец побагровел ещё гуще. — Я за режимом что ли по морозу ехал?

— Вы здоровы, Пров Силыч. Пока. Сердце работает с натугой, а сосуды постоянно под давлением. Года через два начнутся головные боли по утрам, а там и до удара недалеко.

Купец уставился на меня с отвисшей челюстью, и жена впервые за всё время подняла на него взгляд.

— И что же делать? — спросил он уже тише.

— Лечиться, пока не заболели. Курс для здоровых, двенадцать дней. Отбой в одиннадцать, прогулки по размеченным дорожкам. Солонку со стола долой, коньяк на ночь забыть.