Записки, которые я держу в руках, я обнаружил совсем недавно в баре «Куба Либре», с которым я, можно сказать, сроднился. Так как много лет работаю в этом заведении официантом.

Ох уж эти бесконечные застолья, эти циркачества, танцульки, неистребимое свинство со стороны посетителей, принятие заказов от этих самых посетителей, получение от них расчёта за услуги, уборка столов, сервировка столов, придирки начальства и… снова застолья!

Похоже на день сурка, не так ли? Что ж, так и есть! Хотя, надо сказать, что за дверью этого заведения творилось чёрт знает что. Страшный ураган сметал всё на своём пути. Будто бы всё говорило о гибели прежнего мира. Не знаю, лично меня не покидало чувство… Это странное чувство тревоги, что завтра может никогда не наступить. И вот, как раз в один из таких дней, к концу рабочей смены, я обнаружил ту самую рукопись, на одном из листов было написано: «Записки Арсения Тихонова».

Это был мужчина с бронзово-смуглым лицом (и тут, конечно, нельзя не вспомнить профиль Данте), особенно учитывая красную толстовку, в которую был одет автор записок. Разве что нос у него был не орлиный, а вполне себе прямой, в отличие от великого флорентийца. Что же касается взгляда, он был какой-то отрешённый… на вид лет тридцати пяти или около того, среднего роста и худощавого сложения. «Не было сомнений, этот человек был настоящим сычом!», – подумал тогда я.

Да… есть такой тип людей, который нынче модно называть «сычами». Речь идёт о тех людях, что ведут затворнический образ жизни. Что-то вроде шизоида или интроверта в очках (а впрочем, необязательно в очках), но с заворожённым взглядом лунатика и держащего в руках какую-нибудь книгу, а может, и вовсе облепленного с ног до головы книгами. Ну разве это не излюбленные ярлыки в наше время?

Не таким ли перед нами предстаёт образ странного и замкнутого в себе человека? Так или иначе все эти «сычи» предпочитают проводить время в гордом одиночестве, оставаясь незамеченными, среди непроходимых лесов или где-нибудь в горах, если не сказать в заоблачных высях, где им якобы открывается совершенно иной мир, где обитают Великие… Да-да, те самые Великие, благодаря которым мы имеем все на сегодняшний день известные плоды цивилизации: поэзию, философию, науку, музыку, живопись, театр. Должно быть, поэтому такой птице, как сыч, нет дела до всех этих социальных игр и развлечений, до бесконечных интриг, грязных сплетен и пустой болтовни. Ведь сыч занят по-настоящему серьёзным делом, не каким-то там стяжательством, подобно Кощею Бессмертному, или стремлением к власти, а тем, что действительно должно занимать настоящего мыслящего человека – самопознанием. Ну помните, есть ещё надпись на стене храма в Дельфах: «Познай самого себя». Ох, кем она только не произносилась! Да и потом, это самопознание или, если угодно, «самокопание» может для него стать проклятием, и тому ярчайший пример герой Сервантеса – Дон Кихот, который, как известно, тоже пытался докопаться до смысла прочитанных им романов. Тут ещё стоит сказать, что образ странствующего рыцаря был близок и самому автору. И дело тут вовсе не в упоминаниях, которые делаются по ходу повествования, а в том, что читается между строк. Кстати, эти одиночки и работу-то находят себе именно такую, где взаимодействие с другими людьми сведено к минимуму, где у них имеется этакая возможность поддерживать связь с Великими, с тем чарующим и бесконечно благодатным потоком, что проходит сквозь всё их существо… А потом кто-нибудь из нас, скажем, обычный официант, совершенно случайно, становится свидетелем гениальности человеческого духа.

Что ж, ладно, а теперь вернёмся к самому Тихонову. В этот день у меня должен был быть выходной, но неожиданно вызвали на работу (как случалось не раз), поэтому настроение, прямо скажу, у меня было на нуле. Ладно бы я работал врачом на скорой и спасал жизни, но ведь в ресторане никто не пострадает, если официант не выйдет на смену. Ну серьёзно!

Так вот, этот Арсений Тихонов сидел передо мной с растрёпанной головой, словно только что пробудился от долгого сна. Он что-то писал – торопливо, почти судорожно, будто боялся не успеть запечатлеть ускользающую мысль. Что именно он выводил на бумаге, было совершено непонятно: то ли строки стихов, то ли обрывки дневниковых записей, то ли бессвязные заметки, имеющие смысл лишь для него одного. Если честно, он мне сразу показался чудаком.

– Вы будете что-нибудь заказывать? – спросил я, невольно глядя на настенные часы в виде токороро – кубинской птицы, символизирующей свободу. По легенде, она гибнет в неволе. Её крылья, казалось, трепетали в тусклом свете лампы, словно пытались взлететь, но были прикованы к стене.

Наконец писатель оторвался от своего занятия и поднял на меня глаза.

– Что, извините? – переспросил он, не сразу осознав, что вопрос адресован ему. Его пальцы всё ещё сжимали ручку, будто та была единственным якорем, удерживающим его на этом свете.

– Вы будете заказывать? – громче повторил я, сжимая в руке меню, словно пытаясь этим жестом вернуть его к реальности. На этот раз он отвлёкся окончательно. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он закрыл тетрадь, отложил ручку и бросил на меня рассеянный взгляд – взгляд человека, только что вернувшегося из далёкого странствия.

– Прошу прощения, должно быть, я находился в трансе. Со мной такое случается иногда. Чашку кофе, пожалуйста.

– И всё?

– Да, думаю, этого будет достаточно.

– Хорошо. Будет сделано. Когда я вернулся с кофе, любопытство всё же пересилило. Я поставил чашку на стол и, чуть помедлив, спросил:

– А что вы пишете?

Он поднял глаза – в них мелькнула тень улыбки, доброй и вместе с тем усталой.

– Да это что-то вроде дневника, – ответил он мягким голосом.

– Вернее, не совсем дневника. Скорее, попытки уловить то, что ускользает. Мысли, образы, обрывки снов… Всё то, что обычно тонет в шуме повседневности. Затем он перевёл взгляд на окно. За стеклом бесновалась настоящая буря: ветер рвал ветви деревьев, дождь стегал по стёклам, а небо, чёрное и грозное, казалось, вот-вот обрушится на землю. В этом хаосе было что-то гипнотическое, что-то заставляющее задуматься о хрупкости человеческого бытия. Выдержав долгую паузу, он продолжил, и в его голосе прозвучала тихая, почти философская нота:

– Вероятно, мы все спим. Как говорили древние: Vita somnium breve.¹

Мы думаем, что бодрствуем, что осознаём себя, но на самом деле лишь скользим по поверхности.

На этом наш диалог прервался: меня позвал один из тех надоедливых посетителей, которому постоянно что-то надо. То ему водочки принеси, то селёдочки, то закусончика какого-нибудь.

А когда я освободился, от Тихонова и след простыл… Только эти помятые и исписанные корявым почерком листы бумаги, упавшие под стол и которые попали в руки обычного официанта. А ведь этот официант когда-то мечтал стать художником. Да-да, в самом деле!

И работу-то свою терпеть не может, ну точно как автор этой истории! Что же до самих записок Тихонова, этих мутных, местами мудрёных и в то же время наполненных какой-то неизъяснимой тоской, то должен сказать, что, попадись мне эти письмена в другое время, скажем, накануне свидания с девушкой, я бы их, конечно, не задумываясь выбросил в урну.

Однако я ни в коем случае не берусь судить об этой книге, пусть каждый читатель сделает это как велит ему внутренняя Фемида!

Зазвенел будильник-сирена, и он, этот будильник, до того громкий, что вся тишина мигом обратилась в прах и нет места, чтобы спрятаться от этой режущей слух какофонии.