Зикуев задумчиво повертел лист в руках, потом поднёс его ближе к глазам, будто пытаясь разглядеть что-то между строк.

– Писатель… – протянул он. – Вы ведь можете повернуть любое слово, как вам удобно. Описать всё так, что даже обыск покажется поэзией.

– А вы можете превратить поэзию в протокол.

Он усмехнулся, откинул голову и на мгновение закрыл глаза, словно представляя эту картину.

– Точно. Мы с вами – две стороны одной медали. Только я обязан искать угрозу, а вы – красоту.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц.

– Как там говорится, «Революции готовят гении, осуществляют фанатики, а плодами революции пользуются подонки»? – выпалил офицер Зикуев, глядя куда-то в угол, будто цитировал невидимого собеседника.

– Участи гениев и фанатиков едва ли можно позавидовать, – заметил я, сделав шаг к окну и глядя на тёмную улицу. – Эти люди гибнут в борьбе, либо во время самого переворота, либо уже после его завершения их уничтожают в тюрьмах и застенках те, кого они по собственной неосторожности привели к власти. В общем, приведут какой-то сброд и играй по их правилам. А не захочешь – пустим в расход.

– А главный парадокс знаете? – Зикуев подошёл ближе, понизил голос и посмотрел мне прямо в глаза. – Главный парадокс борцов с системой в том, что любой их удар по системе, который её не убивает или не перезагружает – делает её только сильнее…

– А насчёт писательской славы… – Он вздохнул и сделал паузу, словно подбирая самые сочные примеры. – Давайте вспомним Ницше. Ну, тот самый, с усами, который про сверхчеловека. Забавно, да? Сам-то в итоге провёл последние одиннадцать лет не в роли сверхчеловека, а в психушке. Вот такая вот ирония!

– Или возьмём, к примеру, наше всё – Пушкина. Ну кто бы мог подумать, что гений русской литературы схлестнётся в какой-то дурацкой дуэли и сложит голову? И вот скажите мне: они действительно добились того, о чём мечтали? Принесла им эта погоня за славой хоть каплю счастья?

Зикуев шагнул ближе, и в его голосе зазвучала та самая непоколебимая уверенность, с которой обычно вещают непреложные истины:

– А может, они просто стали заложниками собственного тщеславия? Ну правда, посмотрите: амбиции и гордыня – это как скользкая горка вниз. Чем выше забираешься, тем больнее падать. Ну старается человек, из кожи вон лезет, лишь бы не прослыть никчёмным. А в результате – всё равно под общую дудку пляшет. А уж что эта «общая дудка» играет… То безвкусица чистая, то прямо-таки откровенная пошлость.

– Так что, стоит ли эта «гениальность» таких жертв? Хотя, думаю, вы и сами всё прекрасно понимаете, а? Ну да ладно, не стану вас задерживать, – наконец сказал Зикуев. – Но прошу: будьте осторожнее. В такие времена даже тень сомнения может стать цепной реакцией.

Он кивнул своим, и они начали собираться. Перед выходом он обернулся:

– Если вдруг вспомните что-то важное… или если Ева Горина свяжется с вами – дайте знать. Это в наших общих интересах.

Дверь закрылась. Я остался один, в разворошённой квартире, среди разбросанных бумаг. За окном всё так же падал дождь, смывая следы прошедшего дня. Но теперь в этом шуме мне слышался иной ритм – не городской гул, а что-то более тревожное, будто шёпот невидимых шестерёнок, работающих в темноте.

А на следующий день у меня было какое-то дурное предчувствие – оно висело в воздухе, словно тяжёлый туман, пропитывало каждую мысль, заставляло вздрагивать от любого резкого звука. Я сидел у телевизора, механически переключая каналы. Хотелось заглушить мысли, найти хоть что-то обыденное, нейтральное, лишь бы не думать о недавнем визите полиции.

Пальцы сами крутили пульт – один канал, другой, третий… Новости, ситкомы, документалки о дикой природе, рекламные ролики – всё сливалось в пёструю круговерть, но ни одно изображение не задерживалось в сознании дольше пары секунд.

Я словно пытался утопить себя в этом потоке, спрятаться за экраном от реальности, которая стучалась в дверь.

Вдруг экран вспыхнул экстренным выпуском. На фоне стерильно‑белого зала с хромированными панелями стоял главный учёный города – Арахнов. Его лицо, обрамлённое седыми висками и тонкими очками, излучало холодную уверенность, почти надменность. За его спиной мерцали графики и схемы, похожие на кардиограммы неведомого чудовища, пульсирующие зловещими линиями.

«Вчера в следственном изоляторе скончался Леонид Корнеев, задержанный по подозрению в антигосударственной деятельности. По результатам вскрытия установлено: причиной смерти стал вирус Коричневой чумы – мутировавшая форма патогена. Мы призываем граждан сохранять спокойствие и строго соблюдать санитарные предписания».

Экран погас. Я вскочил, едва не опрокинув кресло. В груди всё сжалось, в висках застучала кровь.

Враньё. Чистое, циничное враньё.

Корнеев не мог умереть от вируса. Его убили. Убили, потому что он говорил то, что другие боялись услышать. Потому что он назвал вещи своими именами: эксперименты, контроль, ложь. Он видел то, что пряталось за фасадом «научного прогресса», за красивыми словами о «благе человечества».

Я подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: люди спешили по тротуарам, светофоры мигали, витрины сверкали. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Но я знал правду.

И тут меня накрыло волной сожаления – острой, обжигающей, почти физической боли. Ведь ещё совсем недавно мы с ним виделись. Я помнил его взгляд – напряжённый, но полный веры, который, казалось, говорил: «Нам нужно объединиться. Ты можешь помочь – твои слова дойдут до людей. Вместе мы сможем показать им правду, остановить это безумие».

А я… Что я ответил? Еле слышно, отводя глаза, будто стыдясь самого себя: «Это не моя война. Я просто писатель». Как же это было малодушно! Я отмахнулся от него, спрятался за страхом, за удобной позицией «наблюдателя».

Я предпочёл остаться в стороне, пока он шёл вперёд – один, против всей этой машины. Теперь было уже слишком поздно. Его больше нет.

Живёшь – и всё чаще ощущаешь себя каким-то сычом: тихой, почти призрачной тенью. Ты здесь, но словно вне привычного течения жизни. Вокруг – непрерывная суета, гул голосов, торопливые шаги, вспышки света, калейдоскоп событий. Люди спешат, наполняют дни делами и разговорами. А ты… ты остаёшься в стороне.

В голове невольно всплывают строки Тютчева – его «Silentium!»:

Каждый скрип лифта, каждый звонок в дверь заставлял сердце сжиматься. Но дни шли – и ничего не происходило. Ни обысков, ни вызовов, ни даже косого взгляда от прохожих. Словно все вдруг решили, что я невидимка.

Это было странно. Слишком странно.

А как-то раз в том же баре, где я обычно трудился над книгой в свободное время, появилась Ева Горина.

Она вошла, нервно оглядываясь, и направилась прямо ко мне. Её лицо, ещё недавно холодное и уверенное, теперь выглядело измученным – под глазами тени, пальцы дрожали.

– Вы хотели меня видеть, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Я пришла.

Я отодвинул чашку, посмотрел ей в глаза:

– Почему вы сдали Корнеева?

Она вздрогнула, словно от удара. Молчала долго, потом выдохнула:

– Мне сказали… что если я не напишу донос, то пострадает она.

– Кто?

– Соня. Моя двоюродная сестра.

В этот момент дверь бара приоткрылась, и в зал вошла девушка. Я узнал её сразу – Соня Витова. Милая, с рыжими волосами, заплетёнными в небрежную косу. Она не заметила нас, села за дальний столик, достала книгу.

Я невольно поднялся. Ева проследила мой взгляд, прошептала:

– Не подходите. Пожалуйста.

Но я уже шёл к её столику.

Соня не торопилась поднимать глаза. Она была поглощена чтением – потрёпанного сборника стихов. На обложке я разглядел имя: Уильям Блейк. Один из моих любимых поэтов и художников. Её загадочная улыбка обладала какой-то магнетической силой. Я заворожённо глядел в её сторону и не мог оторвать взгляда. Я всё думал, кого же она мне напоминает…