– Мы раньше не встречались? – спросил мужчина. – Твое лицо мне кажется знакомым. Не знаю, может, мы с тобой уже бывали вместе?

– Нет, я никогда… Не думаю.

– А ну-ка посмотри на меня.

– Что? – нервно переспросил Шарки, встревоженный вопросом и резким тоном мужчины. – Зачем?

– Посмотри на меня. Ты меня знаешь? Ты видел меня раньше?

– Эй, у нас что, фейс-контроль? Сказал же, нет.

Машина свернула с проезжей части на восточную сторону, на автостоянку стадиона «Голливуд-боул». На стоянке было пустынно. Быстро и не говоря больше ни слова, человек проехал в ее дальний, затененный северный конец. Шарки подумал: если это и есть твое тихое, укромное местечко, тогда грош цена твоему «Ролексу», приятель.

– Эй, мужик, мы куда приехали? – обратился к нему Шарки. Он усиленно соображал, как бы благополучно выпутаться из этой передряги. Было совершенно ясно, что накурившиеся по самое некуда Пожар и Амулет где-то отстали. Он был один на один с этим типом и очень хотел слинять.

– Стадион закрыт, – сказал «Ролекс». – Но у меня есть ключ от раздевалок, понимаешь? Мы сейчас пройдем по туннелю под Кауэнгой, а на той стороне есть маленькая дорожка, мы по ней вернемся обратно. Там никого не будет. Я там работаю. Я знаю.

Какой-то момент Шарки примеривался, не сделать ли мужика в одиночку, потом решил, что не справится. Разве что представится шанс захватить его врасплох. Ладно, там видно будет. Человек заглушил мотор и открыл свою дверь. Шарки открыл свою, выбрался и обвел глазами темное пространство пустой автостоянки. Он искал два огонька мотоциклов, но мотоциклов не было. Надо что-то делать. Либо сперва ударить – потом удрать, либо просто дать деру.

Они направились к указателю, на котором было написано: «Пешеходный переход через автостраду». Там был небольшой бетонный павильончик с открытым проемом и за ним лестница. Когда стали спускаться по выбеленным ступеням, мужчина с «Ролексом» положил руку на плечо Шарки, а затем, словно по-отечески, с грубоватой нежностью обхватил ему шею и затылок. Шарки почувствовал жесткое металлическое прикосновение часового браслета.

– Ты уверен, что мы с тобой не знаем друг друга? А, Шарки? – произнес человек. – Может, мы все же встречались?

– Нет, мужик, я же сказал. Я с вами не был.

Они прошли уже примерно половину туннеля, когда Шарки вдруг сообразил: он не называл человеку своего имени.

Часть V. Четверг, 24 мая

Немало времени прошло с тех пор, как он в последний раз был с женщиной. И потому в постели Элинор Уиш Гарри Босх был скован и неловок, как человек, излишне смущенный и боящийся сделать что-то не так. И, как во всякий первый раз, сейчас получилось тоже не слишком удачно. Она подсказывала ему – руками и шепча слова. Потом он чувствовал потребность извиниться, но сдержался. В дремотном состоянии они лежали в объятиях друг друга. Гарри лицом зарылся в ее волосы и чувствовал их запах. Тот же яблочный дух, который он неожиданно почувствовал вчера вечером, когда они стояли на кухне. Босх был ослеплен любовью, и ему хотелось бы вдыхать запах ее волос бесконечно, каждую минуту своей жизни. Через некоторое время он разбудил ее поцелуем, и они опять любили друг друга. На этот раз он обошелся без подсказок, и ей не потребовалось помогать ему. Когда все кончилось, Элинор прошептала:

– Как ты считаешь, можно быть одиночкой в этом мире и не чувствовать себя одиноким?

Он с ходу не ответил, и тогда она снова спросила:

– Ты одиночка или просто одинок, Гарри Босх?

Он раздумывал над этим некоторое время, а тем временем ее пальцы нежно и ласково водили по татуировке на его плече, повторяя рисунок.

– Я не знаю, какой я, – прошептал он наконец. – Так привыкаешь к тому, что есть. А я всегда был один. Наверное, от этого я был одиноким. До сегодняшнего дня.

Они улыбнулись в темноте и поцеловались, и скоро он услышал ее глубокое дыхание: Элинор уснула. Спустя долгое время, так и пролежав без сна, Босх встал с постели, натянул трусы и вышел на балкон покурить. На бульваре Оушн-парк не было уличного движения и слышался шум раскинувшегося поблизости океана. В окнах соседней квартиры огни были погашены. Они были погашены везде, горели только фонари на улице. Босх увидел, как растущие вдоль тротуара палисандровые деревья сбрасывают цветы. Лепестки, словно сиреневый снег, осыпались на землю, на припаркованные вдоль обочины машины. Гарри облокотился на перила и выпустил дым в прохладный ночной ветер.

Когда он курил уже вторую сигарету, то услышал, как дверь у него за спиной отодвинулась, и в следующую секунду почувствовал, как чьи-то руки обвиваются у него вокруг пояса.

– Ты что, Гарри?

– Ничего, просто думаю. Ты лучше остерегись. Канцерогенный фактор. Ты слышала об эффекте пассивного курения?

– О вреде, Гарри, не об эффекте. Что у тебя в голове? И вот так у тебя проходят все ночи?

Босх повернулся в ее объятиях и поцеловал ее в лоб. На Элинор был коротенький халат из розового шелка. Большим пальцем он провел вверх-вниз по ее шее и затылку.

– Вот так ночи у меня почти никогда не проходят. Просто не мог уснуть. Кажется, я думал о множестве вещей.

– О нас? – Она поцеловала его в подбородок.

– Пожалуй.

– И что же?

Он нежно обвел пальцем линию ее щек и подбородка.

– Я думал о том, откуда у тебя этот маленький шрам.

– О… это давно, еще с детства. Однажды мы с братом ехали на велосипеде, и я держала руль. Мы стали съезжать под горку, это место называлось Хайленд-авеню – мы тогда жили в Пенсильвании, – и у брата что-то случилось с педалями. Велик начал вихлять, и я так испугалась, потому что поняла: сейчас мы разобьемся. И когда велосипед совсем потерял управление, мчался сам по себе и мы мчались вниз с горы, он закричал мне: «Элли, не бойся! Все будет хорошо!» Да, прямо вот так. И потому что он это крикнул, я поняла, что так и будет. Я рассекла себе подбородок, но даже не заплакала. Я всегда думала, как это замечательно, что он в такой момент постарался ободрить меня вместо того, чтобы беспокоиться о себе. Но таков уж он был, мой брат.

Босх убрал руку с ее лица.

– Еще я думал: то, что произошло между нами… это было славно.

– Я тоже так думаю, Гарри. Славно для пары полуночников. А теперь возвращайся в постель.

Они оба вернулись обратно. Но Босх перед этим зашел в ванную и за неимением зубной щетки пальцем почистил зубы, а затем залез под одеяло. На электронных часах на ночном столике светились голубые цифры 2.26. Босх закрыл глаза.

Когда он открыл их в следующий раз, часы показывали 3.46 и откуда-то несся мерзкий чирикающий звук. Он сообразил, что находится не у себя, а в какой-то другой комнате. Потом вспомнил, что он дома у Элинор Уиш. Когда окончательно сориентировался, то увидел ее темную фигуру, склонившуюся возле кровати, она рылась в груде его одежды.

– Где он? – спросила она. – Не могу его найти.

Босх потянулся за брюками и стал шарить руками вдоль брючного ремня, пока не нашел пейджер и, долго не возясь с ним, попросту выключил. Он и прежде много раз проделывал это в темноте.

– Господи, – сказала она, – до чего пронзительно.

Босх спустил ноги с кровати, собрал простыню вокруг пояса и сел. Он зевнул, а затем предупредил ее, что собирается зажечь свет. Она сказала «ладно, давай», и когда свет загорелся, то ударил в глаза, точно вспышка магния. Когда глаза привыкли, он увидел, что она стоит перед ним нагая, устремив взор на цифровой дисплей пейджера в его руках. Босх наконец тоже посмотрел на высветившийся номер, но не узнал его. Он провел рукой по лицу и взъерошил волосы. На ночном столике стоял телефон, и он переставил его себе на колени. Набрал номер, а потом порылся в своих вещах в поисках сигареты, которую, найдя, сунул в рот, но не зажег.

Элинор заметила свою наготу и подошла к креслу за халатом. Надев его, отправилась в ванную и закрыла за собой дверь. Босх услышал шум воды. На другом конце линии трубку сняли уже на первом звонке. Джерри Эдгар начал не со своего привычного «алло», а прямо с места в карьер сказал: