После того, как полковник Хохряков слетел с должности, я, как говорится, «проснулась звездой». Меня теперь возили по всем отделам, и даже самые борзые начальники передо мною заискивали. Кроме того, мне объявили благодарность и дали денежную премию. Одно за другим я писала заключения на имя генерала. Это были мои первые сочинения, пусть не вполне художественные, но, во всяком случае, выделяющиеся в ворохе формальных и косноязычных милицейских докладных записок и рапортов.

– Как вы выросли за год, Викочка… Виктория Сергеевна! – тепло сказал Сергей Петрович на своём последнем банкете.

Он грустно улыбался и, вопреки обычной устойчивости к спиртному, выглядел захмелевшим. Мы провожали его на пенсию. Наш добрейший начальник, все больше терявший интерес к службе, словно истратил отпущенные на нее физические и душевные ресурсы, наконец-то написал рапорт об увольнении и ушел на «гражданку», в охранное предприятие.

Его место занял энергичный, деловитый молодой карьерист. Впрочем, у этого нового руководителя обо мне с первого дня было сформировано благоприятное мнение. Ещё бы! Меня теперь настолько ценили, что задали вопрос: чего в первую очередь не хватает «морально-психологической» службе? Я честно ответила: кадров.

В одних подразделениях уже работали психологи, в других – нет. За последний год мне удалось трудоустроить кое-кого из безработных однокурсников. Теперь же генерал потребовал: психологам быть везде!

Меня назначили ответственной за отбор психологов. Каждый день приходили кандидаты, и я проводила «кастинг», выбирая «лучших из лучших». Впервые у меня образовалась своя команда! Вместе нам чёрт не страшен, думала я. Не говоря уже о всяких Хохряковых.

Однако случилось так, что после блистательного рывка моя карьера, набиравшая высоту, как самолет над лётным полем, вдруг «ткнулась носом в землю». Вскоре выяснилось, что в ближайшем будущем меня ожидают декретный отпуск и бутылочно-пелёночная канитель. Я была беременна! Пашка, как всегда, оказался прав.

Мы пили чай на моей кухне. Пашка даже пришёл трезвый: меня мутило от запаха спиртного. Я теперь брюзжала, как взаправдашняя жена, когда Алексей приходил с работы поддатый, или когда курили в радиусе нескольких метров от меня. Мама и все гости выходили курить на лестницу.

– Пашка, скажи, чем девчонка с ребёнком отличается от бездетной? – спросила я.

Пашка внимательно посмотрел на меня и честно задумался. Наконец, произнёс:

– Девчонка с ребенком более эгоистична.

– Как это? – удивилась я.

– Ну, когда девчонка бездетная, она готова ради любимого на всё. Отдаст ему свои деньги, пропишет у себя, будет пирожки печь… А если у неё есть ребёнок, то она уже прикидывает: может ли мужчина и её, и сопливого Иван Иваныча прокормить, одеть, защитить. Если не может, то – коленом такого под зад.

Я кивнула: ясно. Для Пашка женщина с ребёнком была каким-то двухголовым сверхтребовательным существом.

– Пашка, мне страшно! Вдруг ребёнок задавит мою личность, – призналась я.

Пашка выслушал и опять посмотрел – будто в душу, своим особенным взглядом. Так, как он, смотреть не умел никто. У него были преданные, всепрощающие глаза спаниеля или эрдельтерьера. Или рыжего шотландского сеттера. Потом он понимающе, грустно кивнул:

– Я знаю, девочка. Это действительно страшно.

Я подлезла под его руку, и Пашка, осторожно обняв меня, похлопал по плечу.

В кухне было тихо, только поздняя муха жужжала, запутавшись в тюлевой занавеске. Мы сидели, обнявшись.

Потом пришла мама. Она обрадовалась Пашке, и мы ещё попили чаю.

В Петербурге обживалась, по-хозяйски расхаживала, шурша подолом, хмурая и неприветливая осень девяносто восьмого года. Сухое, страшное слово «дефолт», похожее на щелчок пистолетного затвора, повторялось в очередях, в транспорте, в курилке.

Мою маму беспокоило то же, что и всех: когда выплатят задолженности по зарплате, как низко падет рубль, и до какого предела поднимутся цены?

– Они не угомонятся, пока всех нас не сделают нищими, – пожав плечами, заметил Пашка. – А что им? Проблемы индейцев шерифа не трахают!

Мы все смотрели в будущее с тревогой. А я теперь – и вовсе панически.

– Ой! Пойду Нинке позвоню, – вдруг взглянув на часы, спохватился Пашка.

Он вышел в прихожую, и вскоре я услышала его непривычно мягкий, почти заискивающий голос:

– Слышь, Нинка, я тут на совещании застрял, буду позже. Не сердись.

Когда Пашка вернулся на кухню, выражение его лица было по-детски безмятежным. Как будто и не врал жене только что!

А потом пришел Алексей. Он был хмур, с Пашкой поздоровался сухо, и тот как-то быстро ретировался. И осадок остался, как будто мой муж своим приходом вспугнул что-то хорошее.

На следующий день в обеденный перерыв мы компанией пошли в столовую Правительства Ленобласти. Там были вкусные и дешёвые комплексные обеды. По дороге потеряли Пашку. Заметив, что он отстал, я обернулась и увидела тяжелую сцену: Пашка ругался с женой. Растрепанная, взвинченная, размазывающая слезы по лицу, его жена сейчас совсем не походила на ту Нинку, гладкую и надменную, которую я видела с Пашкой на балах в ДК милиции.

Нинка работала в коммерческой фирме, зарабатывала куда больше Пашки. У нее были наряды и аксессуары, которые мне не снились. Шуба из каракуля, например. Модная в те годы сумочка-сейф. Но разве в этом дело? Чем сумела женщина, похожая на сытую розовую хрюшку, завлечь импозантного Пашку? Не нарядами же. И не деньгами.

Я понимала: не только ребёнок соединяет эту пару. На банкетах я видела, как Нинка оглаживала мужа, ластилась к нему, называла его «Веремешкой».

– Да, у Пашки по весне глаза горят, он оглядывается на красивых женщин! – не то оправдываясь, не то упреждая удар какого-нибудь «доброжелателя», со смехом говорила Нинка. – Но он всегда возвращается ко мне и говорит: «Здесь мой дом!».

Значит, как-то ей это удавалось – заземлять Пашку, возвращать его вновь и вновь в привычное гнездо… вернее, стойло. Был у неё такой навык. А может, талант.

И вот сейчас Нинка прилюдно плакала, обвиняя мужа в чем-то. Пашка же выглядел не виноватым, а, скорее, возмущенным. И не оправдывающимся, а нападающим.

Я поняла, что Пашка так и не попал домой вчера вечером. Куда он поехал после меня? Можно было догадаться: к Галке! Он теперь проводил с ней всё свободное время. И я понимала Пашку, хоть и злилась на него.

Галка – это, конечно, не Нинка. Но и не Лида.

Мы уже пили компот, когда Пашка появился в столовой. Плюхнулся за столик напротив меня со своим подносом, и, угрюмо сопя, принялся есть. Я его ни о чем не спрашивала.

А через два дня сенсационная новость облетела управление: Пашка бросил Галку!

Видимо, Нинка всё же напугала Пашку – так, что он еще долго ходил на работу тихий и пришибленный. Что она ему посулила – разлуку с сыном? Изгнание из маленькой, но уютной квартирки с видом на пруды? Как бы там ни было, у Пашки, которому «море по колено», вдруг обнаружилось уязвимое место – и этим местом, как ни странно, оказалась семья.

Месяцы шли, с деньгами становилось всё хуже. Когда умер папа, администрация предприятия, где работали мои родители, выплатила маме многомесячные задолженности по зарплате. Эта приличная, по нашим меркам, сумма какое-то время поддерживала нас. Но деньги заканчивались, а основные траты даже не начинались. Напугала фраза, вскользь брошенная шефом: придется переводить на депонент «пайковые» и квартальные премии, нет денег на выплаты.

Зарплата с обрезанными «пайковыми» казалась такой мизерной, что её стыдно было приносить домой.

И я записалась на приём к шефу. Взяла свои многочисленные медицинские справки, все – с диагнозами: «аллергия», «отрицательный резус-фактор», «резус-конфликт с плодом», «двойное обвитие пуповины»… Придя в кабинет к шефу, я плюхнулась в кресло и бросила на стол кипу бумажек.

– Что это? – удивился шеф.