У меня болела голова. Алексея тоже мучил похмельный синдром. Нам предстояло разбираться с родителями, объяснять, что мы делали у них дома, почему на кухонном линолеуме следы затушенных окурков, и почему из облупленной дверной коробки бывшей Лёхиной «детской» торчат большие страшные гвозди.

Когда мы, не раздеваясь, упали на родительскую кровать, я тут же провалилась в сон. Мне приснился Алексей, который вёз в коляске младенца. Удивлённая, я спросила: «Неужели это наш ребёнок?» – «Да нет же! – рассмеялся Алексей. – Разве ты не видишь – это я, только маленький!»

Я проснулась, продолжая улыбаться младенцу из сна. Алексей тоже просыпался, кряхтя и постанывая. Мы потянулись друг к другу, обнялись, и на нас обрушилась штормовая волна желания. Говорят, с похмелья отмирающие клетки и ткани отчаянно вопят, требуя продолжения рода.

Позже мы надеялись, что наш сын был зачат не в эти самые часы, после больного пробуждения. Но кто знает.

Меня мутило с утра. Немного отпустило к обеду. Курить не хотелось, более того, подташнивало от табачного дыма. Я раздражённо выгнала из кабинета Пашку, с сигаретой развалившегося напротив меня в кресле с драной обшивкой.

Кабинет теперь у меня был отдельный, большой. Сначала ко мне хотели подселить какого-нибудь подполковника или майора, но тот же Пашка подсуропил: дал почитать Сергею Петровичу директиву о том, что психологам в милиции полагаются отдельные кабинеты. Сергей Петрович директиву изучил и на совещании перед генералом выступил: психолог должен трудиться отдельно!

Так что своим комфортом я была обязана Пашке. Если бы он ещё не отирался тут, не обкуривал и меня, и весь этот замечательный кабинет!

Изгнанный Пашка ушёл, но вскоре вернулся с большим красивым яблоком и баночкой томатного сока.

– А ты беременна, подруга! – с порога ошарашил меня он.

– Ничего подобного! – огрызнулась я.

– Уверена?

– Ну… рано делать выводы.

– Вот посмотришь, – почти злорадно расхохотался Пашка. – Ну, пока!

Я проводила его взглядом и укусила яблоко. Кисло-сладкое, холодящее десну, оно показалось невероятно приятным на вкус.

А вдруг… Нет, не может быть!

Через несколько дней я почти уверила себя в том, что Пашка заблуждается. Какая беременность? Откуда? Да и тошнило меня не от вида или запаха какой-либо еды. Меня тошнило и от Пашки, и от Алексея, собственного мужа, и от работы, неожиданно показавшейся скучной, вымученной. Если бы хоть что-то было в ней осмысленного, творческого! Так нет: сидишь, обрабатываешь бланки, подсчитывая циферки – так называемые «сырые баллы», в которые переводятся ответы сотрудников. И все вручную: на моем допотопном компьютере не было нужных программ.

Как раз поступило задание от генерала: изучить социально-психологический климат в самом претенциозном подразделении. Это была оперативно-розыскная часть. Сотрудники ОРЧ – все как на подбор: суперпрофессионалы, «белые воротнички». К «обозу», как они называли «побочные» службы, включая психологическую, они относились пренебрежительно.

Взяв бланки и отрепетировав речь, которая должна предварить процедуру обследования, я потопала в ОРЧ. «Элитное» подразделение находилось там же, где и тир – десять остановок на трамвае. Хмурый начальник ОРЧ не пустил меня дальше порога. Не дослушав мои объяснения, он сухо кивнул, отобрал бланки, и через два дня прислал их заполненными.

Битый час я рассматривала бланки. Хотелось плакать. И было с чего! Все подписи и закорючки на бланках были сделаны одним и тем же цветом чернил, с одинаковым «неправильным» наклоном букв и циферок влево. Хоть бы ручку поменял!

Я сидела за столом, заваленном этой макулатурой, когда ввалился Пашка.

– Вик, сигаретку дай! – выпалил он без «здрассьте».

– Нету, ты же знаешь, что я бросила… Пашка, только взгляни…

Пашка взял бланки, повертел их в руках и, пожав плечами, кинул обратно на стол.

– А ты что думала? – вдруг напустился он на меня. – Я тебе говорил, что так и будет!

– Ты о чем? – не поняла я.

– Да всё о том же! Поставить себя надо было раз и навсегда, ясно? А ты что делала? Добренькую корчила? Ты год здесь проработала, тебя все знают, и, если наплевательски относятся к исследованию, – значит, ты виновата! – Пашка хлопнул по столу ладонью.

– Ну почему ко мне такое отношение? – воскликнула я со слезами.

– Да потому, что надо было жесткость проявлять, а не ходить и улыбаться, как дебильная овца! – гаркнул Пашка.

И часто задышал, опершись на мой рабочий стол. В его груди что-то хрипело и постанывало, словно пружины старого матраса. Видимо, от свирепости.

– Всё! Я увольняюсь! – заорала я.

– Ой, – поморщился Пашка. – Давай не будем играть в детсад, а, Вик?

И он закашлялся, прикрыв рот рукой. Чувствовалось, что Пашка больше не сердится.

– Ладно, девчонка, не реви, – он вытащил из кармана мятый, не первой свежести носовой платок и протянул мне. – В конце концов, ты – не ребенок, а я тебе…

Тут Пашка осекся. Мне показалось, что он собирался сказать: «Я тебе не папа».

– Ты – мой духовный наставник! – съязвила я.

Но Пашка словно не заметил сарказма.

– Вот-вот! И я тебе всегда говорил: нельзя быть добренькой с этими бессовестными людьми. Милиционер – он по развитию, в лучшем случае, на уровне ребёнка. Возьми хотя бы меня, – Пашка явно рисовался.

Вот уж кто, действительно, «моральный» психолог у нас!

– Ну, а в худшем – это сущий бандит!.. Короче, Вик, твоя репутация подмочена, и как это исправить, не знаю. Думать тебе… Ладно, – вдруг заторопился он, – пойду сигаретку стрельну. Умираю, курить охота.

И Пашка вышел, хамовато хлопнув дверью. Или то был сквозняк? Мне в последнее время не хватало воздуха, и я держала форточку открытой.

Когда обида (на Пашку? на себя? на весь мир!) схлынула, я задумалась. А ведь наставник прав! Все считают меня милой, доброй… мямлей! Ну, какой из меня «старший психолог»? Какую такую сенсационную работу я провела за год? Выявила хоть одного «оборотня в погонах»? Или мои подопечные прекратили драться, пьянствовать и опаздывать на работу?

Я опять просмотрела бланки, заглянула в графу: «Оценка стиля руководства». Толстый начальник ОРЧ оценил свою работу на «5».

Я села за стол и принялась писать, только не заключение, а докладную записку на имя генерала. Я стучала по «клаве» старенького компьютера, вкладывая в каждое «тук» своё возмущение.

Компьютер, на зависть кадровикам, у меня теперь тоже был отдельный, хоть и отнюдь не «пентум» (как называл Пашка Pentium). В «довордовскую» эпоху мы работали в допотопных системах «Лексикон» и «Слово и Дело», – кто их не застал, тот не представит себе, что это такое. Вскоре докладная записка была готова. Суть обращения к генералу заключалась в изречении: «Ввиду высокой вероятности заполнения всех бланков одним лицом интерпретация эмпирических данных представляется экспериментатору бессмысленной».

Я была лейтенантом, а начальник ОРЧ – полковником. Говорили, что он торгует оружием и содержит притон…

Подписав докладную записку, я отнесла её Сергею Петровичу.

Сергей Петрович, усталый, словно потускневший в последнее время, вопреки привычке дотошно читать справки подчиненных, «подмахнул» бумагу, не глядя, и она отправилась к генералу на утверждение. А я отправилась к себе, играть в «Героев магии и меча» (старая, одномерная компьютерная игрушка) и ждать последствий своей выходки.

Реакция генерала последовала быстро. Сам Самыч, человек действия, утвердил мой документ и расписал его всем службам. С резолюцией:

«Принять к сведению полученные тревожащие данные. Провести изучение морально-психологического климата во всех коллективах. Провести проверку служебной деятельности начальника ОРЧ полковника милиции Н. В. Хохрякова на предмет соответствия занимаемой должности!»