В ответ я заплакала… нет, даже взвыла!

Шеф был ошарашен. Он хмуро рассматривал справки, а я говорила, всхлипывая, что если он отберёт у меня пайковые, то мне конец. Вся надежда – на него, шефа. Он – мой единственный шанс родить здорового ребёнка.

Шеф испугался такой ответственности.

– Хорошо, – сказал он поспешно. – Пиши рапорт. Проси выплатить тебе задолженности. Опиши все, что мне излагала. Сам Самыч тебя любит.

Покинув кабинета шефа, я ввалилась в Пашкину каморку, упала ему на грудь и зарыдала так, как будто мне не пообещали помощь, а, напротив, отняли всё! Я плакала от пережитого унижения; от страха, что мои старания окажутся напрасными, и Сам Самыч, прочитав рапорт, денег не даст. Я сама не понимала, отчего реву и никак не могу остановиться. А Пашка гладил меня по плечу и жалел.

– Ладно, – наконец, сказал он. – Пиши рапорт, а я проверю.

И уступил мне место за своим компьютером.

Я написала рапорт… нет, скорее ужастик. В нём были – и угроза выкидыша, и патология плода, и мой дефицит веса, и проблемы с позвоночником. В конце приводилась целая бухгалтерская смета с расшифровкой затрат на лечение и комплектацию детского приданого.

Пашка прочитал, стоя за моей спиной, потом согнал меня с места, сам сел за компьютер и принялся править текст. Там, где было написано «необходим курс укрепляющих препаратов», Пашка приписал ещё два курса. Там, где упоминался дорогостоящий укол иммуноглобулина после рождения малыша (чтобы избавиться от антител в организме и родить последующих детей здоровыми), Пашка исправил на «пять-шесть дорогостоящих уколов».

А потом, перечитав ещё раз текст, фыркнул:

– Вик, сколько же у тебя местоимений!

– А что? – удивилась я.

– Да то! Я, такая-то, такая-то, прошу выплатить мне мои задолженности… Мне, моё, я… Ты же психолог, блин! Давай отредактируем, поубираем местоимения. А то – нож к генералову горлу приставила и требуешь. Бедненькая… хворенькая.

И Пашка так захохотал, что в моем животе, проснувшись, заворочался малыш.

– Дурак ты, – обиделась я. – Как же тут без местоимений.

– Да тут ведь и без мата никак, – заметил поуспокоившийся Пашка. – Но, однако.

Однако он все-таки заставил меня улыбнуться в тот день!

Рапорт мы отредактировали. Я отнесла его шефу, тот подмахнул и отправил «наверх». Потом мы с Пашкой ещё выпили по чашке чаю, и я заторопилась домой: мама одна, её угнетает тишина в квартире. Алексей на дежурстве, он вообще поздно приходит теперь.

– Кстати, – спохватился Пашка, – чуть не забыл! Запиши телефон. Это мои друзья, у них мелкий подрос. Они дёшево продадут коляску и отдадут манеж, ванночку и два мешка детских вещей. Всё импортное, там тёща челноком катается. Позвони, они ждут. А забирать я с Лёшкой поеду, один-то он всё это не дотащит.

Март выдался серый и хмурый. Я маялась в пустой палате детской больницы. Там было двадцать коек, предназначавшихся для молодых мам. Сейчас все разъехались. Только я осталась на ночь.

Перед сном ходила проведать маленького Вовочку, лежавшего в кувезе. Брала на руки, переодевала, давала грудь. Убедившись, что младенец уснул (спал он много: последствия гипоксии), возвращалась в палату. Послонявшись там, вновь приходила в бокс и сидела над колыбелькой сына. До утра.

Все мамаши, уезжавшие на ночь – кто к старшим детям, а кто и на ночную дискотеку, считали, что я «странная».

Видимо, случилось то, чего я боялась: ребёнок меня задавил! Теперь непонятно, чего хочу я, а чего хочет он. Когда его ждали, со мной все носились, будто я хрустальная. Сейчас же меня звали: «Мама Громова». Никакой Вик больше не существовала, с нею было покончено.

«Где Вовкина мать?» – раздавалось в палате. И звучало это, как «Кузькина мать».

– Мамочка Громова! О чём вы думаете? Малыш опять испачкался, а ему на физиотерапию!

– Да-а, таким только позволь рожать, – хмыкала старая образина-медсестра.

Я постоянно ходила с красными глазами.

Однажды днём Володя уснул, а я пошла погулять вдоль длинного больничного забора. В голове, как всегда, крутились стихотворные строчки – мрачные и безысходные:

Почему «сыновья» во множественном числе? Сама не знаю. Просто на рифму легло. А оказалось пророчеством.

Тут у моих ног упал пакет, лопнул – и по асфальту рассыпались яблоки, бананы, мандарины. А над забором выросла чья-то голова и снова исчезла. Пока я соображала, что это за странный грабитель, почему он лезет в детскую больницу через забор, и чем ему, собственно, тут поживиться, – появились рука и нога. Человек забросил свое тело на забор, сел на него верхом – и оказался Пашкой!

– Пашка, – крикнула я, – калитка же есть!

– Привет, – сказал он, спрыгивая рядом со мной.

Мы крепко обнялись.

– Какими судьбами?

– Да, понимаешь, девчонка одна здесь каникулы себе устроила. Не подскажешь, где её найти?

– В психиатрическом отделении, – пошутила я.

И опять – пророчество.

Мы ползали по земле, собирая фрукты. Потом Пашка торжественно вручил мне грязный пакет, завязав порванное днище узлом.

В дальнем больничном закутке, где пахло кухней и громоздились хозяйственные тележки, Пашка закурил, а я вытерла рукавом яблоко и принялась грызть.

– Тебе старшего лейтенанта дали! – сообщил новость Пашка. – Жаль, что не отметить…

– Отметим! После выписки.

– А ты молодчина, – Пашка вдруг посерьёзнел. – Лёшка говорит, за шесть часов с родами управилась?

– За пять, – похвасталась я.

– Везёт же! Нинку двое суток черти в белых халатах мучили, – вздохнул Пашка.

И засуетился:

– Ну, давай, побыстрее забирай мальца домой. И готовьтесь к моему юбилею! Сорок лет – это веха.

– Конечно, мы с Лёшкой придем! – заверила я. – Тебе пора?

– Да, а то отряд заметит потерю бойца. Пока что мне только в морге прогулы ставят… а на работе – ни-ни.

После Пашкиного ухода стало совсем тоскливо.

Наконец, после месяца в больнице, нас выписали. Ещё почти год я возила Володю в реабилитационный центр. История о том, как мой несчастный сын, получивший все виды осложнений при родах, выправился и вырос в крепкого, ладного парнишку, заслуживает отдельного рассказа.

Большую часть времени я проводила дома. Занималась хозяйственными делами, выхаживала сына. Записывала в тетрадку (ещё даже компьютера не было) стишки.

Мы всё ещё жили с моей мамой, мечтая разъехаться. Вопрос размена обострился, когда я забеременела вторично. Узнав об этом, я сначала оторопела. Но тут же нахлынувшая нерациональная радость вытеснила тревогу, хоть и было понятно, что обе бабушки не придут в восторг от известия. И они не пришли.

Появление в семье ещё одного ребёнка означает: моя мама теперь уж точно насядет на родителей мужа, дядю Витю и тётю Нину. Приставит каждому нож к горлу и потребует «что-то решать», потому что она не «подписывалась» жить впятером в двухкомнатной квартире, ругаться со мной и с зятем и постепенно сходить с ума от детского шума и гвалта, в то время как дядя Витя и тётя Нина живут вдвоём, и тоже в «двушке».

В нашей семье уже происходили подобные разборки. И на фразу тёти Нины: «Надя, ты ведь одна, а нас двое.» – моя мама ответила, всплеснув руками: «То есть меня надо принести в жертву, потому что у меня мужа убили? Логично!»

Да, отношения в семье, собравшей три поколения, были непростые. Но, вопреки здравому смыслу, я постоянно думала о будущем ребенке, еще одном, незапланированном, которого и в проекте не было. Я понимала, что в глазах семьи (вернее, родителей) моя радость будет выглядеть преступно, и поэтому строила скорбную, несчастную мину: что случилось, то случилось, и деваться теперь уже некуда!