Поздний вечер был лучшим временем суток: очередной бездарный день катился туда, где ему самое место – в невозвратную яму. И меня это устраивало.

По нашему двору бродила то ли сумасшедшая, то ли просто алкоголичка Вера Васильевна, ее все знали. Пьяненькая, старенькая. В диком пиджаке, красном в белый горох, с красным бантом в седых патлах. Она подходила к молодым мамам с колясками, вроде меня, и жалела их, выражала сочувствие: «Бедная моя! Что, уснул кровосос, наелся, наорался? Ну, порадуйся… подыши воздухом, погуляй… Я сама троих таких выродила, выкормила, всё здоровье им отдала и все деньги. А отдавши, сказала: “Катитесь на все четыре стороны, сволочи, и не смейте даже про внуков заикаться мне!” И вот – живу, как королева, и нисколько не жалею о молодости ушедшей. Так что – придут и твои времена, девочка! Вырастишь, выгонишь свое чудовище, и мы с тобой эту радость отметим!»

Молодым мамам становилось жутко. Они избегали её, и, завидев вдалеке, объезжали со своими колясками. Только я никуда не сворачивала. Подходила, здоровалась с сумасшедшей, останавливалась поболтать. В том числе о литературе и культуре (она когда-то преподавала в вузе философию марксизма-ленинизма).

С Лялей на такие темы не поговоришь.

Однажды, не удержавшись, я поделилась с нею своим старым, практически сбывшимся опасением: вдруг дети уже «поглотили» меня? Я вряд ли смогу отделить свои собственные желания от «общесемейных». Нужна ли я жизни сама по себе – или только как «мама Громовых»? И не происходит ли с нею, с Лялей чего-либо подобного?

Ляля коротко, внимательно взглянула на меня, взяла с подоконника пачку ментоловых, вытянула ногтистым пальчиком сигарету. Нагнулась, прикурила от газовой горелки и, затянувшись, сухо произнесла:

– Поменьше читай.

Наверное, думала я позже, пытаясь заснуть, Ляли незнакомы эти мысли, потому что её собственная жизнь интереснее любого романа. А что такого необычного было у меня? Обычные отец и мать с обычной родительской опекой, муж – обычный мент. Квартира – даже хуже, чем обычная. Правда, отдельная, и своя, а Лялина семья до сих пор ютится на съёмной хате, но.

Я считала Лялю совершенством и болезненно ревновала к остальным ее подругам. А дружить она умела – не просто подруга, а благодетельница, добрый ангел чужих семей.

У Ляли была подруга Света, которая, узнав, что забеременела от случайного парня, бросилась звонить не матери, а Ляле. И Ляля стала крёстной, скорее даже второй мамой Светиной малышке – с самых родов, на которых она присутствовала.

Ну и, конечно, Аля, старавшаяся походить на Лялю во всем (Алексей называл её «овца Аля»). Её вместе с сыном Егором приходилось звать на наши посиделки. Хотя толку от Али в компании – ноль: сидит с вытянутым лицом, ни одной шутки не расскажет, даже не засмеётся над чем-то от нас услышанным. Просто предмет мебели, который почему-то выпивает и ест. Хотя нет, всё-таки посуду она мыла и следы наших молодых буйств подчищала, если мы что-то крушили или пачкали.

Чаще всего «разгромы» учинял мой муж Алексей, в этом деле он был крупным специалистом. Ляля на следующий день выражала ему порицание – так, что Алексею и вправду на какое-то время делалось стыдно. Алексей вообще менялся в присутствии Ляли: становился угодливым, смущался и даже краснел. Меня он давно не стыдился…

Как-то раз Ляля подвела меня к окну своей кухни и показала дерево, наряженное, как новогодняя ёлочка, использованными памперсами, выставившими напоказ своё содержимое. Так вскрылась отвратительная привычка Алексея выбрасывать в окно детские памперсы. Прижатый к стене, он поклялся не портить соседям, живущим несколькими этажами ниже, эстетическую картину мира. Однако в тот же день нарушил обещание. Не вовремя войдя на кухню, я успела заметить памперс, летящий с брызгами и плюхающийся на вагончик за строительным забором, метрах в двадцати от дома. И тут же мне позвонила Ляля, которая буквально визжала от смеха. Она курила у окна и все видела – и тайное стало явным.

– Ты – чемпион мира по метанию памперсов! – Я попыталась взбодрить пристыженного мужа.

Алексей лишь что-то буркнул…

За последние месяцы он растолстел до ста тридцати килограммов. «Тумба-Юханссон», как сам Лёшка прежде дразнил разъевшихся знакомых, подразумевая шведского спортсмена (до которого моему мужу было ох как далеко).

Кроме того, Алексей превратился в мизантропа. Казалось, его интерес к жизни иссяк, как только юношеские кудри покинули шишковатую голову. После работы он валялся на диване у телевизора, а когда я обращалась к нему с каким-то вопросом, демонстративно прибавлял звук.

Поскольку свёкры купили квартиру поблизости от нас, то теперь всё большую роль в жизни нашей семьи играла свекровь, тётя Нина. Она брала на прогулку детей, давая мне возможность заняться домашним хозяйством. Могла сходить в магазин, приготовить обед. Родители урезонивали Алексея, когда того переклинивало. И отца, и мать Алексей, как ни странно, слушался. Они же, в свою очередь, не лезли в наши внутрисемейные отношения, не дудели сыну в оба уха, стравливая с невесткой, а наоборот, мирили нас, сглаживали острые углы. Свёкор также помогал нам деньгами, возил на своей машине в поликлинику и на дачу.

Хорошие свёкры могут выручить, но не спасти.

Чего, интересно, я ожидала? Продолжения беззаботного существования, как на Пушкинской? Трудно сказать – но явно не этого! Мало того, что мой муж превращался в малоподвижный предмет домашнего обихода, – он ещё и меня хотел превратить в такой предмет! Правда, сам Алексей не осознавал чудовищной перемены. И когда я ему выговаривала, он огрызался: «Не веди себя как жена!»

Кстати, эти слова – муж, жена – прежде в равной степени вызывали аллергию у обоих. Мы снисходительно смотрели на семьи наших родителей и друзей, обещая друг другу, что «мы такими не будем».

Установка оправдала себя. Такими мы не стали.

Ляля вдруг перестала со мной разговаривать.

Ровным счетом ничего не произошло. Просто её взгляд, всегда живой, для меня сделался пустым. В ответ на моё приветствие она равнодушно кивала и проходила мимо, таща за руку Лёвушку, который норовил задержаться, чтобы пообщаться с моим сыном.

– Мне нужно в гости к Ёвуське, – серьёзно говорил трехлетний Володя. – Понимаешь, мама? Почему мы больше не ходим к тёте Яле?

Я не знала, что ответить сыну. Я и сама скучала по друзьям (неужели теперь уже бывшим?). Конечно, Лёвушка – это Володино божество, а Саша – вообще никто. Мне не хватало Ляли! Какие тяготы и заботы заставляли её теперь уходить так рано из дома вместе с Лёвушкой? Почему она не приводит его в садик? И кто может ответить мне на эти вопросы – неужели овца Аля?

Ближе к зиме одиночество стало затягивать меня в черную воронку. Там, в воронке, ничего не было. Одна пустота…

Весь день я проводила с Павликом. Но Павлик не разговаривал. А больше у меня никого не было. Володя находился в детском саду. Мама приезжала раз в месяц. Да и чем бы она мне помогла? Её теперь интересовали только здоровье и кормёжки внуков – а о выросшей дочке пускай муж заботится.

Одиночество уже не разбавлялось ни лепетом Володи, приведённого из садика, ни редкими раздраженными репликами Алексея, предназначенными даже не мне, а персонажу фильма, соседу или вышедшей из строя бытовой технике. Пустота поселилась во мне, обжилась и начала разрастаться. По вечерам я, как прежде, выбегала из дома, но не прогуливалась, не дышала воздухом – стояла в неуютном дворе и смотрела вверх. Огромные звезды висели над головой, как лампочки в казённом учреждении, и, глядя на них, я думала, что вот так же молчаливо, холодно они будут висеть и тогда, когда меня не станет… От этих мыслей становилось зябко. Я бежала обратно в подъезд, как будто за мной гнались.

Жизнь после юности набирает скорость, события мелькают смазанными дорожными картинками. Я не знала такой скорости, не была готова к ней. На меня набросились страхи. Закружили хищными птицами над заблудившимся путником. Я узнавала их при первом приближении. Удушливый, вязкий страх темноты. Головокружительный, звенящий страх высоты. И король фобий – липкий, тошнотворный страх смерти.