Однажды я пригласила домой Пашку:

– Познакомитесь с Лёшкой. Теперь я – замужняя женщина, и у меня могут быть только друзья семьи!

– С Лидкой приду, – поколебавшись, согласился Пашка.

Подруга Пашки Лида мне нравилась: интеллигентная женщина лет тридцати, с чувством юмора, полненькая, миловидная. Симпатизируя Лиде, я мечтала, чтобы Пашка ушел к ней от жены.

Мы появились на Пушкинской улице одновременно. Я и Лида возвращались с работы, а Пашка – «с объекта» (дежурная отговорка мента, оправдывавшая его отсутствие на службе: дескать, «на объекте» был).

Алексей, вероятно, тоже был «с объекта». Он сидел за столом и пил коньяк из гранёного стакана.

– Привет! – преувеличенно радостно воскликнула я, влетая в комнату и целуя мужа в щеку. – А у нас гости. Лёша, познакомься: это Паша, это Лида…

Лёшка вяло отреагировал на мой поцелуй с приветствием. Лицо его было хмуро. Пашка вырос на пороге комнаты и сразу как-то испугано обратился к Алексею:

– Лёха, привет! Пошли, покурим на лестнице.

Алексей неторопливо повернул голову и окинул Пашку тяжёлым взглядом. Потом спокойно произнёс:

– Ну, пошли.

И вышел вместе со стаканом. Пашка – за ним.

– Надеюсь, не подерутся, – с улыбкой проговорила Лида.

– Подерутся? Из-за чего?

– Пошли на кухню, приготовим чего-нибудь, – вместо ответа предложила Лида.

Мы жарили картошку, когда в квартиру проник шум драки. Вскоре вошли Лёшка с Пашкой. Первое, что бросилось в глаза – несоответствие между их оживлёнными, довольными лицами и явными следами мордобоя на них.

– Вы чего, ребята? – воскликнула я.

Лёшка не ответил. Он улыбался, прижимая к груди руку, обмотанную окровавленным носовым платком.

– Всё нормально, я Лёху учил удары стаканом отбивать. Приём такой есть, спецназовский, – спокойно отвечал Пашка.

Он был бледен и выглядел немного растерянным, но тоже улыбался. Поддерживая Алексея под руку, Пашка препроводил его в ванную. Нас с Лидой они не пустили, потребовав «сообразить чего-нибудь порубать». Мы бросились накрывать на стол.

Ужин получился коротким и вялым. Все жевали молча. Если я заговаривала о чём-то, меня никто не поддерживал. Выпив сто грамм, Пашка вдруг помрачнел и засобирался домой, поторапливая Лиду, которая с удовольствием наворачивала картошку с килькой в томате:

– Хватит жрать, родная, поехали.

Алексей не пытался удерживать гостей:

– Что, пора? Ну, счастливо, заходите как-нибудь.

После ухода гостей я заставила мужа показать рану. Устрашающий разрез на ладони, в полсантиметра глубиной, под повязкой продолжал кровоточить.

– Вы идиоты, – не утерпела я. – Нельзя было обойтись без этих штучек? Что за дешёвые понты?

Алексей хмуро покосился на меня. И неожиданно улыбнулся:

– А знаешь – правда, неплохой мужик Пашка. Тебя уважает. Всё повторял: «Вика меня убьёт…»

На следующий день, после бессонной ночи (у Алексея воспалился рубец и поднялась температура), я пришла на работу. Ворвалась в кабинет Пашки. Тот сладко спал, сидя в рабочем кресле, примостив голову на папки с личными делами, которыми были завалены и стол, и диван, и подоконник.

Пашке в кадрах отводилась особая миссия: он оформлял сотрудникам надбавки за «секретность». Ему даже выделили особый сейф с кодовым замком. В сейфе он должен был хранить неотработанные личные дела. А отработанные – сдавать в архив. Кроме того, в Пашкины руки стекались заключения военно-врачебной комиссии, и именно он готовил приказы на увольнение тех, кого отбраковали по здоровью. Но это так, к слову.

Проснувшись, Пашка уставился на меня, словно соображая: кто это? На отлёжанной щеке проступил провокационный «трудоголический» рубец.

– Пашка, тебя убить мало! Ты покалечил моего мужа! – закричала я без «здрассьте».

Пашка потянулся, зевнул. Затем отъехал от стола вместе с креслом и выставил вперёд ногу. Я увидела на бежевых брюках вручную сделанный шов. Пашка закатал брючину, под которой обозначился свежий шрам, розовый по краям, с запёкшимися сгустками крови по центру. Эту жуткую гусеницу – о, ужас! – украшали усики хирургических швов, напоминавших лапки.

Я ахнула.

– Подумаешь, – сказал Пашка и закурил. – Поговорили по-мужски.

– Это Лёшка тебя так?

– Да брось. Каждодневный эпизод. Слушай, Вик, у тебя бутерброды есть? Вечером так и не поели толком, а утром я в травму ходил.

– Сейчас сообразим, – я метнулась к выходу.

– Да, знаешь, что, – Пашка удержал меня за руку. – Нормальный у тебя Лёха. Мужик что надо.

Шрам на Пашкиной ноге остался пожизненным напоминанием о том вечере. Однажды, когда мы купались в озере, я услышала, как Пашка впаривал доверчивой барышне: «В Чечне, ядрёна-матрёна, пуля зацепила…» Что же касается «пораненных» брюк, то они занимали почётное место в Пашкином гардеробе до конца его жизни.

С тех пор мы собирались пару раз в неделю. Пили пиво, болтали о работе и о просмотренных фильмах. Или шли гулять по вечернему городу.

Съёмная квартира в центре Санкт-Петербурга! Большей роскошью может быть только собственная квартира в центре; впрочем, о таком мы и не мечтали. Второе и третье поколение «понаехавших», дети непарадного Петербурга, мы созревали в «спальных» районах, не чувствуя себя обделёнными, чужаками, людьми второго сорта. Я была из Автово, Алексей – с Комендантского аэродрома, Пашка – из Сосновой поляны, Лида – из Купчино. И у каждого имелись свои топонимика и городские легенды, и даже гопота ментально различалась. Но Невский был наш общий, мы обладали им наравне с жителями Центрального района.

Я дружила с Лидой. Лёшка и Пашка были неразлучны, почти как Бивис и Батхед. Однажды, когда Пашка, поскользнувшись в нашем туалете, упал на сливной бачок унитаза и разбил его, Алексей выручил друга, разрулив ситуацию. Внук нашей хозяйки работал на заводе, производящем сантехническое оборудование. Он вынес новенький бачок прямиком с производства, а Лёшка обеспечил «крышу» со стороны правоохранительных органов.

Впрочем, наши встречи заканчивались не всегда благополучно. Примером тому стала вечеринка, устроенная по случаю присвоения мне звания лейтенанта милиции.

Для тех, кто не в курсе, очередное звание «обмывается» так. Виновнику наливают стакан водки, на дно которого помещают его новую звёздочку (у меня как у лейтенанта их было две). Виновник пьёт до дна, ловит зубами звёздочку и выплёвывает себе на плечо, а затем обращается к старшему по званию (за нашим столом это был Пашка) и говорит примерно следующее: «Товарищ майор, разрешите доложить! Стажёр Виктория Сергеевна Громова представляется по случаю присвоения специального звания “лейтенант милиции”. Служу Отечеству!» Старший по званию благословляет «летёху» на долгую безупречную службу, и все кричат: «Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Гип-гип-ура, ура, ура!» И вот, раззадоренные криками «Ура-а-а!», Лёшка и Пашка принялись подбрасывать меня к высокому потолку. Вдруг крики оборвались; какие-то доли секунды я наблюдала, как ко мне приближается паркетный пол.

Вес всех моих пятидесяти килограммов принял железный обогреватель. Очнулась на кровати. Сквозь красную пелену разглядела три бледных пятна, нависших надо мной. Первое, что воспринял мозг – это спокойный голос Пашки:

– Всё нормально, Вик. Лицо не повреждено.

Вскочив с кровати, я бросилась в ванную. Зеркало не утешило: длинная багровая полоса украсила бледную физиономию.

– Это царапина! Шрама не будет, – орал Пашка, колотя в дверь.

Ему вторил поддатый Алексей:

– Ты сильная! Ты – римлянка!

И Лида, вклиниваясь в этот хор, просила:

– Викуся, выйди, рану надо смазать йодом!

Всю оставшуюся ночь муж и друзья прикладывали лёд к моей распухшей физиономии, обрабатывали глубокую царапину. А утром я позвонила добрейшему начальнику Сергею Петровичу.

– Сергей Петрович, я приболела, можно отлежаться денёк? – проныла в трубку.

– Приболела, значит? – Сергей Петрович рассмеялся. – Что же будет, Викочка, когда вы полковника получите? Ну, хорошо, отлежитесь.