Он посмотрел по сторонам, словно пытался найти подходящее сравнение, затем махнул рукой и пошёл прочь, даже не попрощавшись.

Лекс посмотрел на Андерса и Лиску. Те сидели притихшие, задумчивые, немного ошарашенные.

— Ну, что скажете? — мрачно спросил Лекс.

— А что тут скажешь? — хмыкнул Андерс. — Я ваще не понял, что это сейчас было.

— Это было предупреждение, — пояснила Лиска.

— Китайское?

— Тебя ещё не отпустило? — едко полюбопытствовала Лиска.

— Ну, ладно, ладно… Я всё понял. Синдикат и скинхеды — враги. Этот твой знакомый сказал нам, что если мы станем работать на Эйзентрегера, то нам крышка, и теперь нам надо решить, лезть туда или нет. Правильно?

— Только крышка будет не только нам, но и всему миру, — сказала Лиска.

— Ну, это по его словам. А может, мир действительно станет лучше и чище.

— Что-то я не помню, чтобы с приходом Гитлера мир стал лучше и чище.

— При чём тут Гитлер? Гитлер вообще был пешкой, чем-то вроде вывески у нацистов.

— Он вообще-то их вождём был, — напомнила Лиска.

— Точнее, громкоговорителем. Там всем заправлял Хаусхофер…

— Кто?

— Хаусхофер и Гесс, и если мы говорим о Германии как об империи, то сто лет назад…

— Заткнитесь оба, а? — нервно попросил их Лекс. — Плевать на то, что было сто лет назад. Плевать на то, что было десять лет назад, и на то, что было вчера. Надо решать, как действовать сейчас.

— Нашим сказать надо, — предположила Лиска и неуверенно добавила: — Наверное.

— Если вы не захотите связываться с Синдикатом и приведёте убедительные аргументы, я скажу Северу, что наша команда стала неэффективной, и откажусь от его предложения. Лиска?

— Я не боюсь Синдиката, — ответила Лиска. — Я уже говорила, чего я боюсь. Шесть месяцев изоляции… Ну, там, клаустрофобия и всё такое…

— Это время пролетит очень быстро, особенно если всё это время работать, а не думать о клаустрофобии, — сказал Лекс. — У японских корпораций есть двух- и трёхгодовые проекты. И ничего, люди работают.

— Да, я знаю. А по окончании контракта становятся миллионерами.

— И, как правило, заключают ещё более выгодные контракты. Так что? Твое мнение?

— Я как все, — ответила Лиска и сразу же поправилась: — Как ты решишь, так и будет.

— Ясно. Андерс?

Андерс пожал плечами.

— Я у вас человек новенький…

— Но право голоса у тебя есть.

— Дружище, я как Лиска. В смысле, я — как ты скажешь. Скажешь «да», значит — да. Скажешь «нет», значит — нет. Но…

Андерс сделал многозначительную паузу и принял задумчивый вид.

— Но? — нетерпеливо спросил Лекс.

— Если меня не будут перебивать, то я объясню свою позицию.

Лиска и Лекс переглянулись, девушка вздохнула и покачала головой.

— Объясняй, — кивнул Лекс. — Только покороче.

— Дело в том… вот смотрите. Мне тридцать лет. У меня есть дом, машина, еда, одежда, в общем, я, может быть, не богат, но уж точно обеспечен всем необходимым. Казалось бы, надо жить в своё удовольствие и ни о чём не задумываться, но знаете что? Я задумываюсь. Я иногда спрашиваю себя: для чего? В чём смысл моего существования? Зачем я вообще здесь?

— Покороче, Андерс, — вздохнув, попросил Лекс.

— Если покороче — это хороший шанс выйти на следующий уровень. Я искренне надеюсь на то, что твой знакомый был прав и Эйзентрегер затевает что-то серьёзное. Я не боюсь Синдиката. Они такие же барыги, как Михаэль, только торгуют не травяной дурью, а информационной. А вот работа на крупную корпорацию, пусть даже она нелегальная, — это всегда игра по-крупному.

— Бад сказал, в этой игре на кону весь мир, — напомнила Лиска.

— Ну так это хорошо! — воскликнул Андерс. — Задумайтесь только — судьба подбрасывает нам шанс проявить себя и изменить мир. Не знаю, как вы, а я всегда мечтал сделать что-нибудь такое, чтобы было потом что вспомнить. Не мне вспомнить, а потомкам.

Солнце едва вылезло из-за края тучи и через несколько секунд скрылось. Ветер снова поднялся. По аллее ветер нёс бейсболку, за ней гнался мальчишка лет десяти. Настигнув её, схватил и, прижимая к груди, побежал обратно.

— Не боишься, что потомки тебя проклинать будут? — спросила Лиска.

— Победителей не проклинают, — твёрдо произнёс Андерс. — А если мы не верим в победу, тогда лучше сразу заднюю дать и не впрягаться.

Он был прав. Сказал всё в цвет.

Лекс тоже надеялся на то, что за спиной Эйзентрегера действительно могущественные силы и игра будет по-крупному. И когда Бад рассказал о том, насколько опасно связываться с Четвёртым рейхом, он не предупредил, а наоборот, подтолкнул Лекса к тому, чтобы дать своё согласие.

И всё же он колебался. С Синдикатом ссориться не хотелось, потому что полгода пролетят очень быстро, а дальше вся жизнь.

— В общем, мы с тобой, какое бы ты решение ни принял, — сказала Лиска, видимо почувствовав его колебания. — И пофиг на Синдикат, нацистов и мировой порядок. Только знаешь что… Нашим, наверное, стоит рассказать то, что нам Бад рассказал.

— Да не наверное, а точно надо рассказать, — кивнул Лекс. — Ты этим и займёшься.

— Просто если наши узнают истинный расклад, Тулли и Симон откажутся, — сказала Лиска. — Да и Майя, скорее всего, тоже.

Она тоже была права. Симон и Тулли, самые старые члены группы, участвовавшие ещё в разработке «Стакса», никогда не скрывали, а скорее даже подчёркивали свои еврейские корни. Очень сильные прогеры. Безусловно, талантливые, и, безусловно, самоуверенные. Старшинство Лекса они признавали и, наверное, понимали, что живы только благодаря связям Лекса.

Тем не менее они ни за что на свете, ни за какие деньги не станут помогать нацистам, наследникам тех, кто устроил холокост. Скорее всего, они отскочат. Потеря для группы не смертельная, но неприятная. Кто знает, может, именно на них намекал Эйзентрегер, когда говорил, что, потеряв некоторых членов, команда Лекса станет неэффективной.

Дождь наконец начался. Мелкий, противный, моросящий — он сразу стал менять цвета асфальтовой дорожки, плитки, которой была покрыта площадка, бетонных ступенек.

Заторопился прогуливавшийся по парку народ. Кое-кто из предусмотрительных гуляк на ходу раскрывал зонтики.

Из заведения вышел официант. Подошёл к их столику и предложил перенести всё внутрь.

— Не надо. Счёт пожалуйста, — сказал Лекс.

— Ты же ничего не заказывал, — сказал Андерс, посмотрев в спину уходящему официанту.

— А я и не собираюсь платить. Ладно. — Лекс поднялся. — Я ещё подумаю, что и как. Завтра в три по Москве, на приватке. Всем. Будем решать, кто с нами, а кто против нас.

И, так же как и Бад, не попрощавшись, Лекс пошёл прочь.

Лиска посмотрела на Андерса и поинтересовалась:

— А как же равновесие и баланс сил? Или ты уже переобулся?

— Всякое равновесие существует только для того, чтобы его когда-нибудь нарушить, — ответил Андерс и крикнул в сторону: — Счёт принесите, пожалуйста!

Помимо обычного самолётного запаха, который присутствует в эконом-классах любой авиакомпании в мире, в этом самолёте чувствовался запах алкоголя. Не омерзительно-рвотного, к счастью. Просто запах чего-то спиртосодержащего и ароматонесущего.

А ещё в салоне была пробка среди рядов, но это обычное дело для самолётов такого класса.

Причину пробки и запаха Ник обнаружил, когда пробился сквозь толчею к своему месту: в паре метров впереди пьяный мужик сокрушался по поводу разлившейся бутылки коньяка. Стюардесса торопливо вытирала сиденье салфеткой и, кажется, едва сдерживалась, чтобы не обложить мужика матом.

Из-за такого же пьяного идиота, пролившего пиво на стоянке, Ник опоздал на утренний бизнес-класс. Пришлось лететь вечером, причем эконом-классом, что совсем не радовало.