— Бабушка у нас немножечко влюбилась, — говорила мама, сердясь и смеясь одновременно.

— В кого? — удивлялась Юлька.

— А это она сейчас пойдет и выберет…

Бабушка возвращалась под утро, а то и через сутки, с темным румянцем на шоколадных щеках, вся какая-то особенно плавная и сильная, прямо-таки дышащая бурной энергией. Юлька почти видела, как от седых бабушкиных волос летят искры.

— Это смахивает на банальный вампиризм, — говорила мама.

— В любви нет ничего банального, Кати, — гудела бабушка, — ты позже поймешь.

Мама качала головой и закатывала глаза, а бабушка удалялась к себе. Выходила, одетая в привычные шерстяные брюки и вязаную кофту. И глаза у нее снова были темно-карие…

— У нас это что, семейное, по наследству? — спросила Юлька, возвращаясь в комнату. — Я теперь должна пойти развлечься? Но я не хочу.

Бабушка покачала головой. В глазах у нее была тревога, почти страх, и Юльке стало не по себе.

— Или это потому что я влюбилась? — вымученно улыбнулась она. — Так это ничего. Это ведь хорошо даже! Бабушка? Ну что случилось?

— Принеси шкатулку, — сказала Мария.

— Не понимаю только, откуда у тебя на это силы берутся, — сказала Юлька, вертя в руках обезьянку. — Это ж отшивать замучаешься!

— Да, да, — покивала бабушка. — А уж обидно иногда было! Вот бельгийский инженер… Красавец… — ее взгляд затуманился. — Проходу мне не давал. Пытался Андрея бить, хоть и аристократ… Добрый был. Все переживал, что жизнь такая несправедливая, жалел нас, детей подкармливал… — Мария помолчала, глядя в пространство. — Съели его.

Юлька закашлялась. Еще в детстве она как-то догадалась, что о жизни в Африке бабушку лучше не спрашивать.

— Так ты все-таки любила деда? Или это из-за того, что он советский был?

Мария недоуменно взглянула на внучку.

— Ну, коммунизм… Ты же с ними была не просто так? Верила?

— Поначалу верила, — вздохнула Мари. — Коммунизм я возненавидела вместе с твоим дедушкой. Такая же иллюзия, морок, как его чувства и наше будущее. Дело не в этом. Я жить хотела! Долго. Сильно! Я думала — почему эти белые женщины остаются красивыми и сильными, а я в тридцать пять буду дряхлой старухой со слоновыми ногами? Если еще раньше не умру от малярии или сонной болезни… Если не убьют бандиты из соседнего племени… Я думала — наверное, холода сохраняют их, как кусок мяса на леднике. А Андрей рассказывал, что в России очень холодно. Рассказывал совершенно невероятные вещи — про снег, про замерзшую воду, узоры на стекле… Я хотела законсервироваться. — Мария задумалась, а потом усмехнулась: — И знаешь, Жюли, это сработало.

— Я вижу, — улыбнулась Юлька.

— Сила самовнушения! — гордо произнесла бабушка. — Никакому мединституту ее не побороть.

— Но форточку я все-таки прикрою. Не растаешь, — Юлька погасила сигарету и закрыла окно. — Значит, волшебная вещь? И дает особенные способности? Какие? Кроме того, что глаза становятся разными? Знаешь, Сергей, наверное, в основном из-за разных глаз с ума сходит. А я и не знала… Если я перестану носить броненосца — он, может, и рисовать меня расхочет, кто их знает, этих художников!

— Может, лучше и не знать. Ни художников, ни умений особенных… Нечеловеческие это вещи, плохие.

Мария помолчала, машинально ковыряясь в трубке. Вздохнула, раскрыла пачку табака.

— Сдается мне, я уже однажды видела эту вещь, еще в Конго. Мельком, буквально секунду — когда мы с Максом… Ну, ночи в Африке темные, а тут он решил сигару выкурить. И странные же вещи со мной тогда происходили! А твой дед никогда не снимал черных очков, все говорил, что от солнца глаза болят…

Юлька кивнула.

— Значит, он мне эту штуковину прислал, да? Но зачем?

— Припрятала бы ты ее подальше, — ответила бабушка.

Наверное, выходов из метро на Китай-городе существует не полсотни, как казалось Юльке, а поменьше. Но мимо нужного она, конечно, промахнулась, да еще на поверхности свернула не в ту сторону. Возвращаясь, попыталась срезать дорогу, забрела в какой-то глухой переулок и в результате на место встречи опоздала на четверть часа, а то и больше. Она уже подбегала к углу Маросейки и Златоустьинского переулка, когда в кармане нетерпеливо завибрировал мобильник. Повертев головой, Юлька увидела неприметного мужчину лет тридцати, который, встревожено хмурясь, прижимал к уху телефон.

— Алекс? — спросила Юлька, подходя. Мужчина убрал телефон и кивнул. — Извините, что опоздала, — пробормотала Юлька, скидывая с плеча рюкзак.

Пакет из шелковистой и рыхлой, вручную отлитой бумаги был компромиссом между стремлением Юльки упаковать вещь как можно красивее и вполне очевидным желанием заказчиков сначала рассмотреть то, что они покупают. Алекс вытряхнул колье на ладонь и довольно хмыкнул.

— Аметисты, — гордо прокомментировала Юлька, засовывая деньги в карман. — Жемчуг речной, конечно. Перламутр с росписью…

— Она будет в восторге, — сказал Алекс и бережно уложил колье обратно. — И упаковывать не надо — как раз пакетик такой… свадебный.

— Ой, — испугалась Юлька. — Так вы… Сказали бы! Я бы хоть замочек серебряный поставила, что ли…

— Однокурсница замуж выходит, — объяснил Алекс.

— А! Я думала, вы своей, — пробормотала Юлька, успокаиваясь. — Тогда нормально, ей должно понравиться.

— Я уверен, — улыбнулся Алекс и пристально посмотрел на Юльку. Та, собравшаяся уже попрощаться и уйти, вопросительно приподняла брови. — Выпьете со мной кофе? — неожиданно спросил Алекс.

Юлька посмотрела на часы и пожала плечами.

— Это же вы фламинго нарисовали, да? — спросил Алекс, увлекая ее вверх по Маросейке. — Знаете, я в детстве не вылезал из зооуголка в городском саду — такой крохотный зоопарк в маленьком провинциальном городке. И вот однажды пара фламинго… Вы же знаете, что цвет фламинго определяют микроскопические красные водоросли, живущие в перьях?

— О! — потрясенно воскликнула Юлька и даже приостановилась от удивления. Широко распахнутые глаза уставились в пространство. — Я не знала! Водоросли в перьях?

— Да, — улыбнулся Алекс. — В шерсти ленивцев, кстати, тоже — поэтому у них зеленоватый мех. Как у шанхайских барсов, — добавил он. Юлька с подозрением взглянула в его лицо, но увидела лишь невинную увлеченность и симпатию. — Так вот, эти фламинго…

Юлька, как загипнотизированная, вошла в распахнутую перед ней дверь кофейни.

Деревня кипит: ожидают приезда какого-то очень сильного шамана. Уроки были сорваны, дети совершенно не могут сосредоточиться — мне пришлось отпустить их раньше времени. Половина жителей столпилась на пристани. Следом за визжащими от восторга учениками я пошел к реке: хоть какое-то событие; да и общий ажиотаж захватывал.

Я ожидал увидеть древнего полуголого старца, увешанного амулетами. Однако, к моему удивлению, из лодки вышел крепкий, чуть полноватый мужчина лет тридцати-сорока — я так и не научился определять возраст индейцев на глаз. Никаких амулетов и набедренных повязок — как и все местные жители, шаман носит футболку и шорты с кучей карманов. Судя по имени, его родители тоже были коммунистами. Я перестал пытаться понять местные хитросплетения. Таня права — здесь все слишком перемешалось.

Вот и этот шаман, говорили, приехал, чтобы посетить монастырь. Я не могу понять, какое ему дело до католиков. Но несколько дней Ильич должен провести в Ятаки, и к нему уже выстроилась очередь. Шаман остановился на краю деревни, в хижине какого-то дальнего родственника. Из любопытства я как бы случайно прошел мимо — и чуть не рассмеялся в голос: Ильич раздавал упаковки антибиотиков! Шаман-то оказался мошенником… или наоборот, очень умен? Надо бы с ним поговорить.

Тем же вечером заглянул к нему. Чисто этнографическое любопытство; в конце концов, какой смысл жить среди индейцев, если не интересоваться такими вещами. По дороге встретил малышку Иту, и та поделилась радостью: шаман сказал, что старший брат, подавшийся чернорабочим к нефтяникам год назад, заработал много денег, скоро вернется на новой лодке и привезет ей платье.