– Ну да, – сказал Хойминь.

Настал вечер. Я была с сестрицей, когда пришел Хойминь.

– Ах нет, – вскричала она, – он не давал мне спать всю ночь, пусть ложится где-нибудь еще!

Я сказала:

– Он ворочался, потому что спал на новом месте, и поэтому тебя потревожил, но сегодня это больше не повторится.

Хойминь с жаром подхватил:

– Мне было совсем не страшно, ведь я спал возле вас; сжальтесь надо мной, дорогие сестрицы, пусть все будет как вчера.

– Если все будет как вчера, я опять не высплюсь.

– Нет-нет, не беспокойся, – заверил Хойминь.

В конце концов мы вновь оказались в постели втроем, только мы с сестрицей легли валетиком, и она отодвинулась от меня как можно дальше.

Едва Хойминь лег, как его рука оказалась на моем лоне. Сестрица еще не уснула, и я убрала его руку. Он рукой постарался придать своему уду надлежащую крепость и сказал:

– Сестрица, раздвинь ноги, дай мне взобраться на тебя.

Я ответила:

– Прошлой ночью все было слишком неприятно. И вообще тебе не следует к этому привыкать.

– Ага! Ты сама этого захотела и теперь не отвертишься. И потом, если тебе было так уж неприятно, почему же ты этим со мной занималась?

Что могла я сделать в ответ, как не обнять его и не прижаться к нему всем телом? Хойминь хорошенько смочил свой конец слюной, так что на этот раз начало было совсем легким, вход оказался свободен, а боль затаилась. И он стал трудиться, прокладывая себе дорогу, продвигаясь дальше, чем в предыдущую ночь. Внезапно боль вернулась, и мне опять стало неприятно. Он так сильно давил, причиняя мне такую боль, что я ухватилась за уд, удерживая его, но Хойминь нажал еще сильнее, и уд вошел в меня целиком, так что удержать его было уже невозможно.

Боль раздирала меня изнутри. Теряя последнее терпение, я взорвалась:

– Грязное животное, скотина!

– Когда генерал ведет кампанию, – отвечал Хойминь, – он не всегда следует указаниям государя[9].

Я начинала сожалеть о своей любознательности. Зачем добровольно подвергать себя подобной пытке, зачем упорствовать в страдании? Хойминь же преспокойно продолжал.

– Тебе не следовало входить слишком глубоко, – запротестовала я, – на палец было бы вполне достаточно; не будь таким грубым.

Он слегка сдержал свой пыл, но не переставая засовывал уд с каждым разом все глубже, да по-другому он уже и не мог. Может быть, мне повезло, что уд у него не самый длинный и толстый. Какой бы жалкой и истерзанной я ни была, я стала уже поддаваться его настойчивым движениям, как вдруг, к моему удивлению, на него нашло какое-то непонятное вдохновение.

– Не учась этому, ты все же умеешь вести сражения, – сказала я, – недаром ты зовешься Живчик!

Этот дуралей трудился надо мной безостановочно, и я ощущала, что уд его набух и затрепыхался… словно он собрался было помочиться, но его внезапно отвлекли. Набухший уд целиком заполнил мою маленькую дырочку. Все это уже мало напоминало детские шалости. Я испытывала невыносимую муку.

– Довольно! – простонала я.

– Не могу, меня распирает…

– Мне очень больно.

Но он не слушал и колотил что было силы. Я больше не могла терпеть. Слезы брызнули у меня из глаз.

– Ты меня порвешь, я больше не могу.

Он оставался глух и долбал меня как сумасшедший. Что мне было делать? Опасаясь, как бы не проснулась сестра, и глубоко раскаиваясь в совершенном, я молча кусала простыню.

– Как странно, – сказал Хойминь, – я чувствую в пояснице острое жжение, и словно что-то сейчас исторглось из меня.

С беспокойством я ощутила, как нечто разлилось во мне, и в то же мгновение сквозь мучительную боль прорвалось смутное предчувствие какого-то неведомого наслаждения. Хойминь в изнеможении всей тяжестью навалился на меня.

Обезумев от страдания, я крепко обняла его, не в силах пошевелиться. Тут нечего бояться.

– Что произошло? – спросила я.

– Не знаю, но я не могу подняться, мне кажется, что я тяжелый, как каменная глыба. Ты сделала меня счастливым!

– Может, ты и вправду счастлив, зато я – нет, – сказала я с тенью улыбки, – мне слишком досталось. Изведаю ли я когда-либо истинное наслаждение?

Я отодвинулась от Хойминя. Едва его уд вышел из меня, как, – какая досада! – я ощутила, что мне словно стало чего-то недоставать. Жжение, боль и ощущение, словно меня разодрали, не проходили.

Уд Хойминя потерял свой бравый вид. Я вытерла его носовым платком и вытерлась сама. Обнявшись и прижавшись друг к другу, мы уснули. Я любила его всем сердцем.

– Я не испытала удовольствия, – сказала я ему, – но я не сержусь на тебя.

Хойминь же, напротив, был до того счастлив, что не хотел оставлять меня ни днем, ни ночью. По вечерам мы прогуливались при ясной луне, прижавшись друг к дружке. Хойминь был не слишком умен. При первой же возможности он совал руку в мое лоно. Столько настрадавшись прежде, как могла я этому воспротивиться? Соитие больше не было для меня болезненным. Он подолгу дрючил меня и обильно орошал своей божественной росой. Я тоже стала чувствовать нечто похожее не жжение; я начинала входить во вкус. Я думала: какая упоительная игра! Молодая соседка говорила о внутреннем жаре, о возбуждении. Все так и было. Мое лоно, над которым недели две так старательно трудился Хойминь, впускало в себя его уд на самую глубину, и при этом я не испытывала никакой боли. Ближе к вечеру я начинала мечтать о любовных утехах; приходила ночь, и Хойминь побуждал меня к действию.

Если бы я теперь попыталась исследовать свое лоно, я без труда могла бы засунуть в него палец; это уже не был клейкий бутон. Однажды ночью я открыла глаза: Хойминь вновь хотел обладать мною, и я предоставила ему сделать это. Но тут проснулась моя сестра и встала, чтобы справить малую нужду. Кровать заколыхалась, она удивилась и, протянув руку, обнаружила, что ноги наши переплелись. Она засмеялась:

– Почему вы так спите?

Я шепнула Хойминю, чтобы он застонал для отвода глаз.

– У него болит живот, – сказала я, – массаж и обертывания не помогли; я обогреваю его живот своим, чтобы ветром, который дует в щели, его не прохватило. Видишь, ему уже лучше.

– Ты у нас знатный доктор, – сказала сестрица, все еще смеясь, и уснула.

Я уже разохотилась, а потому тут же предложила Хойминю продолжить с того места, на котором мы остановились. Он храбро пошел в атаку. Кровать вновь дрогнула, крючки от полога загремели, и сестра вновь пробудилась.

– Я больше так спать не могу!

Я сочла за благо не настаивать на продолжении боевых действий, и мы уснули, обнявшись.

К несчастью, сестрица, недовольная нашим беспокойным соседством, на другой день пожаловалась матери:

– Ночью Хойминь ложится с нами, кровать узкая, нам тесно, и я плохо сплю.

Мать не поверила своим ушам:

– Кто сказал вам, чтобы вы спали вместе?

– Это он захотел, а сестрица ему позволила.

Мать сказала отцу:

– Хойминь становится большим, боюсь, как бы ему не взбрело на ум чего-нибудь такого; Ана тоже взрослеет, они примерно одного возраста, лучше их разлучить, пусть Хойминь спит у себя.

– Конечно, – согласился отец.

В тот же день я увидела, как уносят из дома постельные принадлежности Хойминя. Как глубоко было мое отчаяние! Догадываясь, что все случилось из-за моей болтливой сестры, я до смерти на нее разозлилась; но мне приходилось притворяться, что мы по-прежнему близки. С тех пор Хойминь больше не ложился с нами спать. Напрасно пытались мы остаться наедине; после того как сестрица о нас донесла, эти проклятые служанки ни днем, ни ночью не спускали с меня глаз. Не осмеливаясь приблизиться к нему, снедаемая печалью, я вывела для него следующие строчки:

Мокрой подушке слезы дарю,
Ложе мое одиноко.
Друг мой теперь далеко,
Не с кем встречать зарю[10].