Все более удивляясь, я спросила:

– Как же то, что составляет страдание, может превратиться в удовольствие? Ведь то, что уже не причиняет зла, не может послужить и добру.

– Лоно у девочек похоже не клейкий бутон лотоса. Для пытающегося проникнуть в него уда оно слишком сжато, неподатливо и сухо. И нет такого уда, который, как бы ни был он мал, не покажется слишком большим; ну и конечно, чем уд больше, тем больше приходится от него терпеть.

– А как же удовольствие?

– Лоно прикрыто небольшими складками кожи, как пестик у цветка; этот пестик слегка подрагивает. Когда головка уда достигает определенной точки, ощущения становятся особенно острыми и приятными. Мало-помалу боль пропадает, и рождается наслаждение. Маленькие, короткие с трудом достигают этой точки и почти не доставляют удовольствия. Это удается только большим и толстым, длинным и упругим. Резкие удары, движение уда вперед-назад вызывают в лоне раздражение; нужно перетерпеть. То, что испытывают после, это неутолимое желание, этот огонь, – величайшее блаженство. Захватывающе! Внимая речам молодой женщины, я чувствовала, как в моей темной ложбинке зародилось какое-то смутное желание. Я попрощалась с соседкой и возвратилась домой. Мне не терпелось найти кого-нибудь, чтобы поскорее попробовать… но я не решалась. В укромном уголке я засунула кое-куда палец, ожидая найти в том удовольствие, но достигла лишь того, что возбудилась еще сильнее, разрядки же так и не наступило.

Как раз в это время родителей попросили позаниматься с одним из моих двоюродных братьев, чтобы подтянуть его в учебе. Звали его Хойминь, Живчик. Он жил с нами, но спал у себя. Юный Хойминь был очень приятным и благовоспитанным, он не мог не нравиться, я не только заметила это, но и сама им увлеклась…

Однажды, когда родителей не было дома, братец Хой, моя сестра и я играли в саду. Хойминь тянул сестрицу за руку, она вырывалась. Спускалась ночь, и я положила конец забавам:

– Мы играли весь день, а вы как будто еще не устали! Ну-ка в постель! И перестаньте возиться! – и добавила, обернувшись к сестре: – Что если Хойминь ляжет сегодня с нами?

– Мальчик, в нашу постель! Разве так можно?

Хойминь тут же вмешался:

– Ваш маленький братец ужасно боится злых духов; если я лягу с вами, мне будет совсем не страшно.

– Маленький обжора, у которого только и забот, что есть, пить, да держать пузо в тепле, – он нам не помеха, – отрезала я.

Мы разделись и легли, сестрица с краю, я посередине, а Хойминь у стенки. Он набегался за день и тут же заснул. Я же не могла уснуть; повернувшись к нему, сгорая от любопытства, я потрогала его живот и ниже. Все было именно так, как сказала молодая женщина. Но уд его был таким маленьким и тонким… Я подумала про себя: если он даст мне, я узнаю, что это такое; зная это, я не стану больше бояться; такой маленький, он не причинит мне вреда. Этой ночью или никогда!

На заре я вновь запустила к нему руку и обнаружила, что уд его крепок, приподнят и упруг. Как ни был он мал, было похоже, что его не согнешь. Я толчком разбудила Хойминя. Его руку я положила на свое лоно.

– Сестрица, – воскликнул он удивленно, – как странно ты устроена!

Но я уже ухватила упругий уд и, повернувшись на бок, тянула его, пытаясь попасть им в свое лоно.

– Что это ты делаешь, сестрица?

Я ответила совсем тихо:

– Давай посмотрим, сумеешь ли ты войти в мое лоно.

Он не мог понять, чего я от него хочу.

– Войти? Зачем же?

– Делай что говорят и не задавай глупых вопросов; толкай посильнее и все.

Я держала крепко, Хойминь толкал, и сильно; но попытки были неудачны, он нажимал не там, где надо, слишком высоко, и не под тем углом. Я прижалась к нему, чтобы уд лучше шел Она очень взволнована., но он все не доставал до меня; я повернулась на другой бок, стало еще неудобнее. Наворочавшись вдоволь и ничего не добившись, я подумала: надо лечь на спину… Я так и сделала, затащив Хойминя на себя.

– Толкай.

Тщетно. Я раздвинула ноги пошире Ноги лучше раздвигать пошире., сжала Хойминя бедрами и рукой пристроила его упругий конец в моей щелке.

– Вот теперь хорошо. Толкай!

– Сейчас, – сказал Хойминь. Он напрягся, и мне стало больно.

– Погоди! – он остановился.

Боль однако была вполне терпимой.

– Все, – сказала я, – продолжай.

И тут я почувствовала в своем лоне словно укол иглы.

Хойминю тоже стало больно. Он сдвинул брови:

– Сестрица, – сказал он, – я толкаю-толкаю, но вот теперь мне сделалось больно, мне жжет. Что будем делать?

– Пока переждем.

Я потрогала его уд: сдвинутая кожа образовала валик, из которого торчала головка размером в половину большого пальца. Я уже не знала ни что делать, ни что говорить.

– Если ты послюнишь, – сказала я наконец, – будет уже не так царапать.

Он так и сделал, и совет мой был удачным, потому что теперь у него сразу получилось. Подумать только, какой силой обладает слюна, открывающая потайные дверцы! Но туг острая боль пронзила мое разодранное лоно.

– Постой!

– Со слюной все отлично получилось, зачем же мне останавливаться?

– Мне больно.

– Тебе больно? Не нужно было меня на это подбивать.

– Не нужно было толкать так сильно, – возразила я, – играть в тяни-толкай надо осторожно.

– Тяни-толкай? Что это значит? – спросил Хойминь.

– Когда у тебя уд стоит, ты засовываешь его в лоно и начинаешь гонять взад-вперед, резко входишь и медленно выходишь, одним словом, толкаешь и тянешь, тянешь и толкаешь.

После того, как Хойминь так грубо вошел в меня, мое лоно все изболелось.

– Полегче, – сказала я.

Он умерил рвение и стал тянуть медленнее и толкать осторожнее, но боль не утихала, и у меня перехватывало дыхание, будто я поперхнулась. Уверяю вас, во всем этом не было ничего приятного.

Хойминь сказал:

– По твоей прихоти я тяну и толкаю, но ты не можешь себе представить, как зудит у меня конец.

Я подумала: отчего же у него зудит, а у меня нет, неужели молодая соседка меня обманула?

– Братец, – сказала я, – эти вперед-назад мне надоели, я больше не хочу.

– Ну уж нет, – возмутился он, – мне нравится толкать в тебя. Пожалуйста, давай продолжим.

Мне было очень больно, я чувствовала себя такой несчастной, что с меня было довольно. Хойминь же, напротив, сжимая меня в объятиях, все более воодушевлялся.

– Превосходно! Превосходно! – захлебывался он.

Его уд был толщиной в два больших пальца и длиной с указательный палец, он проникал в меня едва до середины, тем не менее это доставляло мне ужасные страдания; я начинала верить, что любой уд, небольшой, даже совсем маленький, совершенно несносен. В это мгновение сестрица повернулась на другой бок, и мне показалось, что она проснулась. Я живо отпихнула Хойминя. Он поднялся и пошел помочиться. Когда Хойминь вернулся, его член потерял свою воинственную упругость и был не больше дохлого шелковичного червя. Я сказала ему с улыбкой:

Если бы моя сестрица не проснулась, ты мог совершенно лишиться почтения ко мне.

– Дорогая сестра, – ответил он, – ты научила меня тому, о чем я не имел ни малейшего представления, ты доброжелательно наставляла меня, мои сомнения рассеялись, и я не могу выразить словами, как я тебе благодарен.

– Дурачок, – ответила я, – сегодня давай остановимся на достигнутом, нам будет чем заняться следующей ночью.

– Хорошо, – сказал он и уснул на моем плече. Растрепанные волосы закрывали ему глаза и щекотали мою грудь.

На следующее утро в деревенской школе Хойминь сказал своим маленьким одноклассникам:

– Этой ночью я спал с моей старшей сестрой; она взяла меня за член и заставила ей его всунуть. И я это сделал, и гонял его туда-сюда… Это похоже на то, как пьяный монах с заплетающимися ногами пытается войти в храм!

Одноклассники обступили его:

– Подумать только, твоя сестра захотела, чтобы ты ей всунул! Она захотела, чтобы ты ее вздрючил! Надо, чтобы ты так засунул, чтобы она сок пустила. Еще немного, и у вас получится.