— Эти люди уже есть в настоящей части папки, — добавил я. — Но я не предлагаю считать мой рассказ доказательством их связи со Штерном. Там нужно отдельно разбираться, кто что делал и кому платил.

— С папкой мы разбираемся, Максим, — ответила она. — Сейчас я пытаюсь разобраться с человеком, который сидит напротив.

* * *

За соседним столом освободилось место, и официантка долго протирала столешницу, обходя стоявшую у стены коляску. Молодая мать застёгивала ребёнку куртку, одновременно зажимая телефон плечом. У стойки сменился кассир, с улицы вошли двое мужчин с одинаковыми бумажными пакетами. Жизнь вокруг продолжалась без малейшего уважения к моему положению, и в этом была своя польза: никто не давал превратить разговор в сцену с громкими признаниями.

Светлана расстегнула жакет и поправила рукав блузки. Я заметил на её запястье тонкий след от ремешка часов. Она, видимо, сняла их ещё до моего прихода и убрала в сумку, но я почему-то только теперь подумал, что она тоже могла готовиться к этому разговору. Не подбирать обвинения, а решать, сколько ещё готова выслушать.

— У простого сантехника оказалось довольно много тайн, — сказала она, посмотрев на мои руки. — Я уже успела привыкнуть к твоим знакомствам, привычке командовать и способности разговаривать с владельцем базы так, будто вы вчера вместе составляли смету. Но сейчас даже не это главное. Допустим, ты был обязан Орлову, допустим, он просил тебя помогать. Зачем понадобились похороны?

— Я не хотел объяснять, кого мы ищем, пока не поговорим с Мельниковым.

— Тогда можно было сказать: «Уезжаю по личному делу, пока не готов обсуждать». Мне могло не понравиться, я могла задать вопросы, но это было бы честно. И всё же ты выбрал другое.

Я посмотрел на кофе. На поверхности плавал маленький обрывок бумажной салфетки, который я сам туда уронил, пока отрывал угол. Очень содержательное занятие для взрослого человека, пришедшего отвечать за свои поступки.

— Потому что личное дело ты бы захотела обсудить, — признал я. — А похороны не стала бы. Я рассчитывал, что ты посочувствуешь и дашь мне уехать без вопросов.

Светлана медленно кивнула, будто наконец услышала то, ради чего и назначала встречу. Лучше ей от этого не стало. Она отвела взгляд к окну, где за стеклом водитель фургона пытался протиснуться между припаркованными машинами, и несколько секунд следила за ним.

— Я ведь потом думала о тебе, — сказала она, не поворачиваясь. — Хотела позвонить, но решила, что ты занят, что рядом семья твоего друга и тебе не до разговоров. Даже написала сообщение и стёрла, чтобы не дёргать. Ты на это и рассчитывал?

— На то, что не будешь дёргать, рассчитывал. Что ты станешь переживать настолько, не подумал.

— Удобно получилось: нужную часть моей реакции ты предусмотрел, а остальное как-то само собой получилось.

Я хотел возразить, что поездка действительно касалась погибшего человека, что для меня смерть Орлова не была посторонним делом и что я не ехал развлекаться. Уже открыл рот и услышал собственное оправдание раньше, чем успел его остановить.

— Друг всё-таки умер, Света, просто этим человеком был Орлов, а не…

— Не надо, — она подняла ладонь, не повышая голоса. — Орлов погиб не накануне твоей поездки. А меня ты обманул сейчас. Не пытайся сделать эту историю правдой задним числом, потому что тогда мне придётся пожалеть, что я вообще стала тебя слушать.

Я замолчал. В прежней жизни мне часто удавалось вытянуть неприятный разговор на удобную территорию: деньги, сроки, чужие обязанности. Здесь такой территории не было. Нельзя было предложить дополнительную оплату за причинённое беспокойство, нельзя было назначить ответственного и велеть исправить до пятницы. Ответственный сидел на моём стуле и портил салфетку.

— Ты права, — сказал я. — Я сейчас пытался оставить себе приличное объяснение. Его нет. Мне было проще использовать твоё сочувствие, чем выдержать разговор, в котором ты могла со мной не согласиться.

Светлана посмотрела на меня внимательнее, но выражение лица не смягчилось.

— Я могу понять опасность и могу принять, что ты не всё сразу расскажешь. У людей бывают чужие секреты, обязательства, страх. Но я не согласна, чтобы этим можно было оправдать любое твоё решение. Сегодня ты придумал покойного друга, завтра решишь, что мне полезнее не знать ещё что-нибудь. А потом снова скажешь, что хотел как лучше.

— Я уже понял, что про «лучше» сегодня говорить не стоит.

— Не только сегодня, — поправила она и наконец взяла чашку. Кофе давно остыл, но она всё равно сделала глоток. — И не жди, что после признания всё станет как было. Я рада, что ты всё рассказал, но это не отменяет того, что было до разговора.

— Не жду, — ответил я, хотя какая-то особенно наглая часть меня именно на это и надеялась.

Она заметила мою задержку перед ответом, но добивать не стала. Вместо этого спросила, что ещё у меня есть по Орлову. Я сказал, что собрал материалы, часть из которых требует проверки, и что в них упоминаются знакомые нам люди. Не достал телефон, не открыл файлы и не стал обещать, что там лежат готовые ответы. Старый архив вообще было опасно подавать как коробку с доказательствами, которую достаточно принести нужному человеку.

Происхождение этих документов оставалось отдельной проблемой. Одни Орлов получал официально, другие приносили ему в расчёте на покровительство, третьи я сохранял именно потому, что когда-нибудь они могли пригодиться в чужом конфликте. В папках попадались фамилии сотрудников, не имевших отношения к махинациям, личная переписка и сведения, за которые теперь могли спросить совсем не с меня. Я решил сначала разобрать всё, отделить проверяемое от догадок и понять, что смогу показать Светлане, не выдумывая ещё одну историю и не подставляя живых людей.

Решение выглядело разумным. Неприятно было то, что несколько минут назад я почти такими же словами объяснял себе, почему соврал про похороны.

— Я не хочу снова приносить тебе выводы, которые держатся на моём «поверь», — сказал я. — Есть документы, с которыми сначала нужно разобраться.

— Это хорошо, если ты собираешься разобраться, хотя понимаю, что ты покажешь только то, что мне «разрешено увидеть», — ответила Светлана и поставила чашку на блюдце. — По папке, кстати, появилось кое-что полезное. Один из людей, упомянутых в старых записях, дал показания. Не по тем страницам, которые нам подложили, а по настоящим расчётам. Часть прежних сведений удалось проверить, и теперь…

В оконном стекле за её плечом шевельнулось чужое отражение. Молодой человек через два столика поднял глаза от телефона.

Я заметил его ещё в начале разговора, но тогда он ничем не выделялся. Лет двадцать пять, короткие тёмные волосы и светлая куртка. Перед ним стояли стакан с остатками напитка и тарелка с недоеденным сэндвичем. На соседнем стуле лежал рюкзак, из бокового кармана торчал провод. Обычный посетитель, которому мог не нравиться наш разговор, собственный телефон или сэндвич.

Только глаза он поднимал не тогда, когда кто-то проходил мимо, а когда Светлана начинала говорить тише. До этого я дважды поймал такое движение краем зрения и не придал значения. В третий раз решил, что это уже не совпадение.

— Света, давай эту часть оставим на потом, — негромко сказал я и чуть подвинул к ней сахарницу, будто она попросила. — Не оборачивайся сразу. Через два столика, ближе к колонне, парень в светлой куртке. Смотрит сюда, когда мы понижаем голос.

Она не изменила позы, только перевела взгляд на стекло. Потом убрала выбившуюся прядь за ухо и спросила с тем же выражением лица:

— Ты видел его раньше или тебе просто не понравилось, как он ест?

— Раньше не видел. Может, ждёт девушку, а мы мешаем ему верить в отношения. Но фамилию я бы здесь не называл.

Светлана ещё раз коротко посмотрела в отражение. Парень уже склонился над телефоном и что-то набирал большим пальцем. Наушников я у него не видел, но это ничего не значило. Он мог слушать нас из любопытства, мог вообще смотреть на часы над стойкой, которые находились примерно в нашей стороне. Назначать его чужим сотрудником только за неудачный выбор столика я не собирался.