На сорок дней к нам пришли лишь несколько родственников и знакомых. Очень многих я не увидела среди них. Ну оно и понятно… То, что случилось с моей матерью однажды ночью, наверняка постигло и тех людей. Внезапное сумасшествие. Что-то такое сделали эти… чужаки, что множество людей просто перестали существовать в виде разумных личностей.

Сказать, что я сильно переживала по поводу состояния матери, значило бы солгать. Теперь некому было читать мне морали и провоцировать ссоры. Никто не мешал жить так, как я хочу. За мамашей, превратившейся в лепечущего младенца, был обеспечен качественный профессиональный уход. Но только с некоторых пор меня стали одолевать сомнения, смогу ли я жить как прежде… Раз все так изменилось, то и мне нечего рассчитывать на какие-то особые поблажки, пусть даже папочка попросил кого надо о «присмотре» надо мной. Рассчитывать на ум не приходилось. Деньги? О да! Они у меня были, и это открывало кучу возможностей. С тем, чего не могут сделать ум и красота, прекрасно справятся деньги… Уж эту истину я впитала, банально выражаясь, с молоком матери.

Но все это было бы так, если бы не произошло то, что произошло… И, хоть пока еще всем было не все ясно с этими чужаками, в воздухе прямо таки ощущался какой-то дух справедливости, черт его побери! И правдивости тоже. Едва я пыталась приврать, как язык становился ватным и непослушным. И в будущем вполне могло случиться так, что мои деньги и знакомства ничем не смогли бы помочь. Вот что было действительно страшно. Именно поэтому я теряла почву под ногами. Мысль о том, что однажды я перестану быть «той самой» Ксенией Собчак, была непереносима. Ведь кто я без своего имени и всего того, что к нему прилагается? Обычная тупая овца, вроде какой-нибудь Маньки-крановщицы, каких миллионы — тех самых презираемых мной быдланок! По сути, я ничем от них не отличаюсь. Родись я в обычной семье — уже бы пополнила их ряды. Ведь у меня и талантов-то особых нет. Ну да, мать меня и балетную студию заставила окончить, и художественную школу. А мне это никогда не нравилось! Да, я делала то, что требовалось по статусу, но никакого удовольствия не испытывала, просто говоря себе, что так нужно. В школе старалась нормально учиться из тех же соображений, подпитываемых вечным ворчанием матери: «Помни, из какой ты семьи!»

Да… а ведь я, в своей счастливой беззаботности, никогда бы не задумалась обо всех этих вещах, если бы в наш мир не нагрянули эти… эти опасные чужаки, за которыми, как я чувствую, стоит неодолимая сила. Впрочем, конкретно мне пока вроде ничего не угрожало… Но это нехорошее чувство, что мое давно нарисованное безмятежное будущее под большим вопросом, не давало покоя. И тогда, чтобы окончательно все прояснить для себя, я решила поехать напрямую к дяде Володе. В Москву. Он обещал папе заботиться обо мне. И это большое везение, что дядя Володя вроде бы оказался угоден этим чужакам. Все чудеса, что происходили в последнее время, были как раз в его пользу. Все же папа был не промах в том, что касается подбора окружения…

Уже сидя в самолете, я поймала себя на том, что почти не думаю об Умаре. Вся эта любовная история отчего-то утратила для меня прежнее значение. И снова я прогнала ситуацию через призму меняющегося мира: а обратил бы этот бизнесмен на меня внимание, будь я простой Ксюхой-крановщицей, при тех же внешних данных? Ага, как же… Прошел бы мимо, брезгливо поморщившись.

Эта мысль заставила меня невесело усмехнуться. Ладно, разберемся с Умаром. Гораздо больше хотелось бы знать, как встретит меня дядя Володя… Да и что я сама ему скажу? Поздравлю, конечно… Папу вспомним… Ну а там все само собой как-нибудь прояснится. Не выставит же он меня просто так. Да, папочка был очень предусмотрителен и мудр. Он прекрасно знал, что я просто скачусь на дно без высшего покровительства. Он отлично видел, чего я стою на самом деле…

Уже когда шасси самолета оторвались от земли, мне подумалось: а может, зря я это затеяла? Может, нужно было сидеть тихо, не напоминать о себе? Если дядя Володя верен обещанию, он бы и сам обо мне не забыл, поинтересовался бы однажды, как жизнь. Но уже поздно переигрывать. Встреча состоится. В конце концов, я все равно планирую перебираться в Москву…

Таксист в Шереметьево долго не мог поверить, когда я назвала адрес. Таких пассажирок, которых надо было везти в государственную резиденцию к будущему президенту, у него еще не было. Пришлось показать нераспечатанную пачку долларов и сказать, что я обязательно ему заплачу, как бы дела ни повернулись дальше. Ехали мы примерно час, и все это время я ужасно нервничала, гадая, как меня встретят. Таксист, получив свои деньги, тут развернул машину и умчался, а я пошла к калитке рядом с воротами, снова мучаясь сомнениями.

Однако мне даже не пришлось ничего говорить. Когда я нажала кнопку электрического звонка, охранник, выглянув через небольшое зарешеченное окошечко, кивнул и открыл передо мной дверь. Я сразу приободрилась — значит, дядя Володя заранее отдал указания на мой счет. Напарник первого охранника, такой же шкафообразный громила, провел меня в дом, по дороге лишь коротко обронив, что меня ждут. И тут снова возник вопрос — как такое может быть? Ведь я никому не сообщала о планах поехать в Москву. Да и планов никаких не было — просто захотела, села в самолет и полетела.

Перед дверьми кабинета дяди Володи меня на мгновение одолела робость. Я чувствовала себя нахалкой, пришедшей напомнить об обещании — словно не доверяю тому, кто его дал. Стало неприятно: робость — это то, что доставляет мне настоящий дискомфорт, и лучше быть нахалкой, чем тихой мышью.

Но вот открываются двойные дубовые двери — и я захожу в рабочий кабинет будущего Президента… Дядя Володя, подтянутый и строгий, сидит за столом перед ворохом документов.

Я напряженно улыбаюсь и говорю:

— Здравствуйте, Владимир Владимирович…

Назвать его дядей Володей просто немыслимо — здесь, в этом великолепном кабинете, где все дышит официозом.

— Здравствуй, Ксюша! — По-простому приветствует он меня, приветливо улыбаясь, и кивает на стул неподалеку от своего стола.

Я церемонно присаживаюсь на краешек, стараясь держать спину прямо. И снова накатывает проклятая робость, от которой я просто деревенею, и мне это не нравится. Дядя Володя кажется каким-то другим, и я не могу понять, в чем дело. И взгляд у него странный — словно он знает обо мне что-то такое, чего не знает никто, даже я сама. Если снаружи этого кабинета витают запахи Справедливости и Правдивости, то тут в дополнение к ним стоит чуждый мне тяжелый дух Знания.

Тем не менее я улыбаюсь, надеясь, что выгляжу достаточно естественно.

— Поздравляю вас с постом Президента! — говорю я; фраза кажется какой-то недостаточной, но я не знаю, что еще добавить.

— Благодарю, Ксюша, — скромно кивает он и после небольшой паузы спрашивает: — Ты как? Держишься?

Это он о смерти папы… Многие знакомые спрашивают то же самое, но дядя Володя произносит эти слова очень искренним, участливым тоном, так что во мне что-то екает в ответ.

— Стараюсь, Владимир Владимирович… — вздыхаю я. — Сорок дней вчера было… Тяжело без папы….

— Ничего, Ксюша, не раскисай! — ободряюще говорит он. — Как мама? Все так же?

— Да, все так же, — отвечаю я ровным голосом, и почему-то именно в этот момент скованность начинает покидать меня.

Дядя Володя не стал расспрашивать подробности, а лишь задержал на мне взгляд.

— Ты как, насовсем в Москву? — перевел он тему.

— Да нет… — ответила я, стараясь не ерзать. — Повидаться приехала, поздравить.

— Понятно, — кивнул он, и сразу стало ясно, что ему понятна и истинная цель моего визита.

Он немного помолчал, перекладывая бумаги, а потом прямо посмотрел на меня и сказал:

— Знаешь что, Ксюша… Я сейчас крайне занят, но могу предложить тебе пообщаться кое с кем.

Эта прозвучало так, будто возражения не подразумевались. Конечно, общаться «кое с кем» я заранее вовсе не планировала, а хотела услышать лишь подтверждение тому, что покровительство моей персоне будет обеспечено. И потому даже не сообразила, как ответить.