Он помолчал, глядя в окно, на серую гавань с покачивающимся у причала корветом, носивший имя его покойного сына. Пальцы его мерно постукивали по подлокотнику.

— И ещё одно. Сигурд мой наследник. Вы распорядились им, не подумав, что его имя теперь в каждом выпуске стоит рядом со словом «наёмник».

Человек передо мной похоронил жену, потерял на северной заставе первенца и все эти годы каждый день видел среднего сына в коляске. А теперь под удар попал младший. На его месте я злился бы куда сильнее.

Убеждать Эрика, что он зря сердится, я не стал: он принял бы это за попытку отмахнуться от его тревог. Оспорить я мог лишь ту версию событий, которую показали в новостях, причём только фактами. Со слов Свена, конунг уже знал, с кем в действительности бился Сигурд. Значит, говорить следовало о том, что ему неизвестно.

— Сигурд в том сражении схлестнулся с Железными псами, ратной компанией барона фон Редерна, брата маркграфа Бранденбургского.

— Кто их нанял? Неужели астраханский князь? — удивление проскочило на лице собеседника.

— Париж и Берлин.

На скулах конунга дрогнули желваки, и он чуть сощурился. Вопросы он задавал коротко и по делу.

— Это проверенная информация? Их кто-то ещё видел?

— Бой шёл на глазах у восьми тысяч человек, конунг. Над ротой, стоявшей против Сигурда, развевалось знамя Железных псов, а не астраханского князя. Спутать эти знамёна трудно, и я не верю, что дело в случайной ошибке. Это работа моих врагов. Меня самого им так просто не достать, поэтому они бьют по моим друзьям, по одному, чтобы те отвернулись от меня и я остался без союзников.

Эрик дал мне договорить. Потом медленно покачал головой.

— Факты не отменяют того, что люди увидели.

Сказал он это слишком гладко, без единой запинки, и мне показалось, что эту фразу конунг приготовил заранее, может быть, в одну из тех двух бессонных ночей. Затем он повернулся ко мне всем корпусом.

— Человека, смотрящего выпуск, такие нюансы не интересуют, князь. Поверив этим кадрам, даже в Бергене решили, на чьей мы стороне, и позавчера датский посланник при всём дворе поинтересовался у меня, почём нынче на Волге шведские мечи. Для нейтральной страны важно не то, что было на самом деле, а то, во что поверили другие. А если выпуск заказали герцоги, платившие Псам, дело ещё хуже. Значит, Домен у них уже числится в списке врагов. Не нам тягаться силами с Бастионом, тем более с двумя.

— Верно, конунг. Это моя работа, и будьте уверены, герцоги узнают, каково воевать на собственной земле.

Он мотнул головой, неуверенный, как реагировать на подобное обещание, и постучал пальцем по стопке донесений на подоконнике.

— В Детройте всё обстояло иначе. Против Бездушных нейтральных не бывает, и ни один двор в Европе не спросил, почему шведы стоят на той стене. В Астрахани люди воевали с людьми.

Конунг оценивал своё положение точно, без малейшего самообмана, и я поймал себя на том, что уважаю его за это.

Я мог сослаться на то, что Сигурд взрослый мужчина и сам решил, где ему драться. Я не солгал бы, но спрятался бы за спину друга, а пришёл я в комнату ровно с обратной целью.

— Вы правы, — сказал я. — Чем эта война обернётся для Сигурда, я не просчитал. Это моя ошибка, а не его. Окажись я снова в беде, он опять пойдёт драться за меня, и врать вам, что стану его отговаривать, я не буду. Зато за всё, что с ним случится, я отвечу сам.

Эрик сидел, подавшись вперёд, но после моих слов откинулся на спинку кресла и долго разглядывал меня. Похоже, он рассчитывал услышать оправдания и не ожидал от человека моего возраста такой готовности брать ответственность за своих.

Эрик поднялся, подбросил в камин пару поленьев и вернулся в кресло. Когда я вошёл, он даже не встал, а теперь, похоже, взял паузу, чтобы обдумать свои дальнейшие слова.

Глёга мне по-прежнему никто не предлагал, но происходящее уже казалось добрым знаком.

— Вы знаете своего сына как отец, — продолжил я. — Я знаю его как товарищ. В Угрюме, когда мои враги устроили взрыв в нашей Академии, Сигурд спас Василису и ещё нескольких людей, закрыв их барьером.

Собеседник вскинул на меня удивлённые глаза.

— В Москве он помог мне ликвидировать Гильдию Целителей, организацию, которая замаралась в такой грязи, что я лучше пожму руку Бездушному, чем их руководству, — продолжил я. — В Чёрном Вигваме Кощей пробил ему плечо воздушным копьём, и левая рука надолго перестала его слушаться. Он не жаловался.

Конунг слушал, не перебивая и не сводя с меня глаз.

— Он прямой, — сказал я. — Врать не умеет, а хитрить не хочет, и за это его уважают даже те, кому он не по душе. Если Сигурд сказал, что прикроет фланг, туда можно не смотреть. И своих он не бросает, даже когда самому приходится туго.

О том, почему Сигурд так хочет увидеть брата на ногах, я промолчал: об этом отцу должен рассказать сам кронпринц, если, конечно, конунг ещё не догадался.

Эрик опустил глаза на свои руки. Складки у его рта чуть разгладились, а когда он заговорил снова, холода в голосе поубавилось.

— Он вырос у меня на глазах, — сказал конунг, — а хвалят его мне чужие люди.

Я пожалел, что Сигурд сейчас не в комнате: за этой горечью мне слышалась отцовская гордость.

— Так и должно быть, — с ноткой меланхолии отозвался я, вспоминая Астрид и Михаила. — От чужаков мы узнаём, как этот мир видит наших отпрысков, не сразу понимая, что белобрысый мальчишка, когда-то бегавший по двору, давно вырос. Он будет совершать ошибки, искать себя, падать, вставать и упрямо идти к цели, которая покажется родителю безумной. Такова жизнь.

Удивления во взгляде правителя стало ещё больше.

— У вас есть дети?

— Сын.

— Насколько мне известно, он родился не так давно. Говорите вы с опытом, который никак не вяжется с вашим возрастом.

— В Пограничье быстро взрослеют, — сухо отрезал я. — Позвольте мне лучше ещё раз поблагодарить вас за Детройт.

Эрик приподнял бровь.

— Когда я звонил вам оттуда, вы отказались посылать людей на другой край мира, — продолжил я. — И всё же прислали Бьёрна Хольгерссона с сотней Лесных Стражей. А потом сами попросили норвежскую королеву о помощи, и через портал пришёл Торвальд Эстлунд с сотней стрелков. Оба отряда простояли на стенах до конца осады. Стражи Хольгерссона при минус тридцати пяти выращивали из живого дерева брустверы и тёплые блиндажи, а норвежцы Эстлунда дрались бок о бок с ними. Бьёрна я вернул вам живым, как вы и просили.

— Он мне рассказывал, — проворчал конунг. — То же самое, только короче и с большим количеством ругани.

Я легко представил этот разговор. В Детройте Бьёрн вёл себя точно так же.

Конунг кивнул и некоторое время молчал.

— Я посылал людей не ради вас, князь, — сказал он наконец, — а ради сына. Вы обещали.

Сына он имел в виду другого, и мы оба это понимали.

— Обещал, — согласился я. — Поэтому я здесь. Произошедшее в Астрахани моего слова не отменяет: либо Свен встанет на ноги, либо Домен безвозмездно получит двадцать тонн Сумеречной стали, как я и говорил.

Условий я не ставил и взамен ничего не просил. Заметив это, конунг пригляделся ко мне внимательнее.

— Мне доложили, кого вы привезли.

— Тогда вам доложили не всё. Целительница, приехавшая со мной, однажды нашла у собственной матери опухоль, которую пропустили все лекари, и смогла её извлечь. Способ она придумала сама. Мать жива. Поэтому я и рассчитываю на неё, хотя Свену до сих пор никто не помог.

— Сколько ей лет?

— Двадцать с небольшим.

— Молода, — конунг поморщился.

— Лекари её матери были постарше.

Конунг едва не усмехнулся, но сдержался.

Эрик долго молчал. Он тяжело выдохнул сквозь нос, и я услышал, как скрипнуло под ним кресло. Стиснув подлокотники большими узловатыми руками, конунг медленно разжал пальцы, и я понял, что сейчас со мной заговорит отец Свена.

— Я знаю цену надежде, князь, — сказал он тихо. — Восемь лет назад я возил сына к Оболенскому. Три раза Свен начинал чувствовать пальцы на ногах, и три раза через несколько дней они снова немели. Каждый раз я сидел рядом и смотрел ему в лицо, когда он понимал, что снова останется в коляске.