Читая записи Оболенского, я находил лишь сухие сведения о лечении. О том, что переживал Свен, в них не говорилось. Сейчас об этом рассказывал Эрик, и мне пришлось сжать челюсти, чтобы не отвести глаз. Оболенский отказался ехать сюда из Сергиева Посада, не желая ещё раз обнадёживать Свена без уверенности в успехе. Теперь я сам обнадёжил Свена и его отца, не зная наверняка, что смогу исполнить обещанное. Если ничего не выйдет, смотреть на отчаяние собственного сына снова придётся Эрику, а не мне.

— Отказать вам я не могу, — сказал Эрик. — Вернее, не хочу. Вы и сами это знаете.

— Знаю.

Конунг выпрямился в кресле и сложил руки на животе. Этот жест мне описывал кронпринц: так отец садился, когда принимал окончательное решение.

— Осмотр я разрешаю. Ваши люди получат всё, что попросят. С Сигурдом, как я и сказал, поговорю сам, — он помедлил. — Соседи подождут.

Затем Эрик налил глёга себе, открыл шкафчик под окном, достал вторую кружку, наполнил её до краёв и подвинул ко мне по столу.

Он ничего не сказал. Взяв тяжёлую кружку с потёртой по краю глазурью, я почувствовал, как горячая глина обжигает ладони. Глёг оказался сладким и густым, с корицей и апельсиновой коркой, и я пил его медленно, глядя на светлое пятно над камином. Оставалась сущая мелочь: поставить на ноги человека, от которого отступился лучший целитель Содружества.

[1] Лузитане — поэтическое и историческое самоназвание, отсылающее к древнему племени лузитанов, населявших территорию современной Португалии до прихода римлян.

Вернувшись из охотничьей комнаты к середине дня, Прохор выглядел спокойным. Подробностей из него вытянуть не удалось. Он сказал только, что осмотр будет завтра утром, а Сигурда отец вызовет к себе отдельно.

Этого разговора Василиса и опасалась. О ней, стало быть, собирались договариваться двое мужчин: один её любит, другой ни разу её не видел, а сама она прочтёт итог за ужином по их лицам. Такого она не позволяла даже собственному отцу. Значит, рассказать о себе конунгу она должна была сама, причём до их разговора: после него Эрик уже составил бы о ней мнение с чужих слов, и ей пришлось бы его переубеждать.

Ближе к вечеру Василиса спросила Бьёрна, где искать хозяина замка. Фитомант стоял у дверей оружейной, заняв собой добрую половину коридора. Он выслушал вопрос и ответил кратко:

— Южная стена, княжна.

Расспрашивать, зачем ей понадобился конунг, Бьёрн не стал и молча посторонился, пропуская её к выходу.

На стену вела узкая крутая наружная лестница; в углублениях посреди её истёртых ступеней стояла дождевая вода. Поднимаясь, Василиса вела пальцами по кладке. Камень холодил кожу, в изломах поблёскивала слюда. Знакомая текстура всегда её успокаивала, и сейчас это было кстати: пальцы у неё подрагивали, и не от холода.

Эрик стоял на стене один. Высокий, широкоплечий, в шерстяном плаще с поднятым воротом, он смотрел на юг, на круто поднимавшийся за проливом соседний остров с домами, лепившимися к его скалам уступами. Ростом Сигурд явно пошёл в отца. Рядом с конунгом из щели рос кустик вереска, низкий и жёсткий, с побуревшими к осени метёлками. Корни его ушли в шов между вторым и третьим от лестницы зубцами так глубоко, что выдрать куст можно было бы, только разобрав кладку. Избавиться от него пыталось, видимо, не одно поколение садовников: камень вокруг шва покрывали оставленные в разные годы царапины от скребков, и одни из них успели только потемнеть, а другие почти стёрлись. Василиса отметила это машинально.

Эрик наверняка слышал её шаги по мокрым плитам, но обернулся, только когда она остановилась совсем близко.

— Ваше Высочество, — Василиса коротко поклонилась. — Я Василиса Голицына. Я хочу поговорить с вами наедине.

Её прихода конунг, похоже, ждал или, во всяком случае, не счёл его странным. Любезничать с ней он при этом не собирался.

— Я рассчитывал услышать о вас от сына, а не от вас самой, — Эрик сцепил руки за спиной.

Эту привычку Василиса знала по Сигурду: так он делал, когда разговор ему не нравился, и отцу, как видно, эта встреча тоже пришлась не по душе.

— Поэтому я и пришла.

Конунг ответил не сразу: расцепил руки, провёл ладонью по мокрому камню парапета и стряхнул с пальцев воду.

— Хорошо. Тогда скажите мне сами, княжна. Что вы принесёте Домену, кроме имени своего отца?

Вопрос хлестнул её, как мокрая ветка по лицу. Покраснев, Василиса сжала губы, чтобы не огрызнуться. Она едва не упёрла руки в бока, спохватилась, опустила их и нахохлилась, словно воробей на карнизе. Конунг грубил нарочно: проверял, сорвётся ли она. Стоило ей вспылить, и он увидел бы вздорную девчонку, у которой ничего нет, кроме грозной отцовской фамилии.

— Мой отец правит Московским Бастионом, — начала она, заставив себя говорить ровно. — Со временем его унаследует мой брат Мирон, так что через меня Домен будет связан с Москвой на два поколения: при отце и при брате. Великий князь Платонов называет меня сестрой. Этот брак свяжет вас и с ним. Ему принадлежат Бастион Гаврилов Посад и княжества от Ярославля до Астрахани, а значит, и выход к Каспию. Со мной он советуется и о политике, и о хозяйстве, и в его землях это знают. Такой союз стоит дороже любого приданого, и за мою руку, поверьте, спорили бы наследники Бастионов, не говоря уже о князьях поменьше, если бы я это позволила.

Она перевела дыхание. Всё это сумела бы перечислить любая княжна, с детства приученная считать себя предметом брачного договора. Главное Василиса приберегла на потом.

— Вот что я принесу как Голицына. А как Василиса я геомант и рудознатец. Я помогала Прохору закладывать шахту Сумеречной стали в Угрюме, и обещанные им Домену двадцать тонн добывают именно там. Я учила детей, когда Академии не существовало даже на бумаге, а когда её открыли, вела в ней курсы геомантии, прикладной кристаллографии и минералогии.

Эрик ни разу её не прервал, и по его лицу она ничего не могла прочесть. Василиса вдруг вспомнила госпиталь в Детройте: лёжа на соседней койке и держа её за руку, Сигурд клялся, что отец перед ней не устоит. Сейчас эти слова казались ей наивными.

Воспользовавшись молчанием конунга, она поступила так же, как при осмотре любой незнакомой стены: прижала ладонь к парапету и послала в камень короткий толчок силы. Тем же заклинанием «Эхо камня» она прощупывала когда-то Мещёрское капище. Все стены замка, внешние и внутренние, стояли на одной скале, поэтому толчок, разойдясь по всей её толще, вернулся к ладони со всех сторон. Цельный гнейс отвечал ровным гулом. С севера пришли два отголоска с короткой паузой между ними, и, вслушиваясь в них, Василиса на мгновение забыла о конунге.

— И ещё одно, раз уж вы спросили, что я принесу, — добавила она, не убирая ладони с камня. — Новый участок северной стены, где прорубили бойницы и поставили орудия, стоит на треснувшем камне. Щель идёт по границе слоёв: вдоль них этот камень колется легче всего. Сама стена цела, поэтому ваш мастер ничего не заметил. Уходя через кладку в скалу, отдача от каждого залпа будет раскрывать трещину ещё на волос. Пройдёт несколько лет, и этот участок придётся укреплять заново, а при частой стрельбе и раньше.

Конунг обернулся к поднимавшейся над двором северной стене. Потом снова повернулся к Василисе, и взгляд у него стал цепким и внимательным.

— Вы почувствовали это отсюда?

— Отсюда, — подтвердила она.

Эрик помолчал, и по этой реакции Василиса поняла, что застала его врасплох. Для него она перестала быть всего лишь хорошенькой пустоголовой княжной, которую сын привёз показать отцу, и этого мгновения она дожидалась с самого начала. Откажись от переезда такая невеста, конунг счёл бы это вздорным капризом, а человека, доказавшего свою компетентность, он выслушал бы всерьёз. Поэтому трудный разговор следовало начать именно сейчас.