— Будет. Усыпить его нельзя: свет Маяка по каналу поведёт он сам, а для этого нужна ясная голова.

— А если ничего не делать?

— Тогда Свен умрёт раньше вас, конунг. Мы должны хотя бы попробовать. Родители не должны хоронить своих детей…

Эрик опустился на мокрую скамью, выпрямился и сложил руки на животе. Точно так же он сидел в охотничьей комнате, обдумывая, разрешить ли осмотр.

— Делайте. Кристаллы и людей берите без спроса, управляющий получит приказ этой же ночью. Когда начнёте, я буду рядом с сыном.

Я кивнул, не став его благодарить: благодарят за подарок, а конунг вверял мне в руки жизнь своего сына.

Калитка у ворот стукнула. Через двор к нам быстро прошёл дежурный офицер с кожаной сумкой на ремне и, поклонившись, протянул конунгу пакет. Эрик сломал печать, развернул листы к фонарю и пробежал их глазами.

— Вести с северной заставы. Твари снялись с летних мест и уходят на юг, — пересказал он мне, не поднимая головы. — Заставы обходят стороной. Со вчерашнего дня ни разу не нападали.

Он сложил листы и сунул их обратно в пакет.

— Кочуют перед выпадением снега. Каждую осень так, только в этом году раньше.

Офицеру он бросил пару фраз, и артефакт перевёл мой родной язык, который весьма сильно изменился за прошедшую тысячу лет: «Смотреть в оба и докладывать каждое утро». Тот козырнул и ушёл к воротам, а конунг, сунув донесение за отворот куртки, больше о донесении не говорил.

— Завтра, пока идёт подготовка к ритуалу, я хотел бы свозить барона Пожарского на север, в Рослаген, — сказал я. — Его предки родом оттуда.

— Я прикажу подготовить для вас машину. Планируете посетить что-то конкретное?

— Тельге, — скупо ответил я.

Собеседник на миг задумался.

— Вы про Норртелье?.. Так его лет эдак шестьсот уже никто не зовёт.

Мне оставалось только кивнуть.

— Что ж, езжайте. Там тихо: так далеко на юг твари не заходят.

Уходя, я оглянулся: конунг всё так же сидел на скамье, выпрямив спину, и смотрел на мёртвый сад.

Утром артефактор получил из кладовых конунга ящик кристаллов и заперся с ним в пустой караульне у ворот. Алхимик понёс Свену первую склянку не самого приятного по запаху состава. Помочь ни тому ни другому я ничем не мог, а, стоя у артефактора над душой, только мешал бы ему. Свену я ещё до завтрака объяснил, что от него понадобится, и он усмехнулся: больше десяти лет Талант распоряжался им, пора бы и наоборот. За столом конунг, не отставляя чашки, прочёл ещё два донесения, доставленных с севера.

Машину нам выдали в гараже: угловатый внедорожник с рунной решёткой на радиаторе и запасным колесом на задней двери. За руль сел Синеус, за двадцать лет бродяжничества за океаном водивший всё, что заводилось, и спорить с ним я не стал.

Дорога шла на север через сосновые леса. Гранит выпирал у обочин серыми горбами, между деревьями блестели озёра, на полянах стояли красные хутора с белыми наличниками и очень высокими частоколами. Синеус гнал машину с опущенным стеклом, молча затягиваясь, и я не заговаривал первым. Стоило мне закрыть глаза, как сквозь рокот мотора проступал другой звук: звон наковальни под ударами молота, долетавший снизу до крепостного холма. Я вырос под эти удары и засыпал под них чаще, чем под материнские песни.

На указателе у развилки край значился Рослагеном. При мне он звался Роденом, землёй гребцов: каждый его округ, снаряжая для морского ополчения корабли, сажал на вёсла своих людей, отсюда и пошло это имя. Теперь сменилось и оно. Это напоминало мне о прошедшей тысяче лет так же, как поднявшийся в шхерах берег и сосны на камнях, стоявших в моей юности в воде.

— Рослаген, — прочитал вслух брат и стряхнул пепел за окно. — Язык сломаешь. По-старому было короче.

Тельге я помнил посёлком у пристани в глубине залива, откуда ладьи уходили к шхерам. Теперь это был Норртелье, чистенький городок с каменной церковью, крашеными деревянными домами и рыночной площадью. Залив остался на месте. Только от домов до воды стало далеко: берег поднялся и здесь. Там, где у причалов стояли корабли отца, теперь тянулась мощёная улица с аптекой и лавкой рыболовных снастей. Мне захотелось остановить машину и постучать каблуком в булыжник: вдруг под ним ещё отзовутся старые доски.

Крепость когда-то стояла на холме над заливом, за нынешней городской чертой. Дорогу туда брат нашёл раньше меня: свернув на грунтовку без всякого указателя, он заглушил мотор у подножия.

От крепости не осталось ни бревна. Вал оплыл за века и зарос соснами и можжевельником. На месте ворот в валу сохранился проход с пологими откосами, а за ним всё затянул мох. Узнавали мы место по камням. Сбоку от прохода стоял раздвоенный валун. Мальчишками мы на спор пролезали сквозь его щель, и мать ругала нас за порванные рубахи. Выше, на вершине, из земли выступала гладкая гранитная плита, на которой по ночам жгли дозорный костёр.

Брат первым подошёл к валуну и сунул ладонь в щель.

— Теперь не пролезу, — проворчал он. — То ли щель сузилась, то ли я раздобрел за тысячу лет.

— А ты на пиво меньше налегай, — не остался я в долгу.

Брат криво хмыкнул, сел на землю, привалившись спиной к валуну, закурил и долго смотрел вниз, на залив. Пепел он не стряхивал, и тот сам осыпался ему на колени. Ради этого холма он и плыл со мной через целое море.

Сам я поднялся на плиту и простоял там, пока ветер с залива не выстудил мне руки. Выбоина, в которую отец упирал древко копья, провожая отсюда свои драккары, никуда не делась. Я поставил в неё носок сапога, и в памяти зазвучал его голос: «Всегда стой крепко, сынок. Земля держит того, кто не бежит». Много веков спустя первую из этих фраз повторил Абсолют, забравший в себя отпечаток отцовской души, и теперь, стоя на том же камне, я едва не ответил вслух.

Кузня отца, откуда долетал тот звон, стояла у самой воды, подальше от домов: одна искра из горна могла спалить полпосёлка, а море было под рукой. Мне захотелось найти, где она стояла. Здесь, как и в городе, вода ушла на сотни шагов, и искать кузню у нынешнего берега было бесполезно. Прежнюю кромку моря выдавала полоса окатанных валунов, тянувшаяся среди сосен вдоль склона: когда-то о них бился прибой.

Я спустился к ней. Мох пружинил под сапогами, между валунами стояла чёрная вода вчерашних дождей. Синеус догнал меня, когда я уже шёл вдоль полосы, высматривая место, где могла стоять кузня.

Шагов через двадцать ножны висевшего у меня на поясе Фимбулвинтера налились холодом. Синеус поморщился и отступил в сторону: этот холод глушил регенерацию тварей, а его собственная держалась на той же некроэнергии. Я взялся за рукоять. Клинок и прежде никогда не нагревался, однако теперь стужа, поднимаясь изнутри него, крепла с каждым шагом вдоль валунов и наконец обожгла мне ладонь. Его словно тянуло к чему-то под моими ногами. Я остановился и позвал металл в земле.

Под мхом, на солидной глубине, лежало нечто, и Фимбулвинтер резонировал с ним в такт.

Я потянулся к металлу, лежавшему глубоко под нами. Руда в жиле отвечает металломанту глухо и вразброс, каждой крупинкой по отдельности. Здесь же я различал два цельных отклика и в каждом угадывал форму, приданную металлу молотом. В земле лежали две вещи, и металл обеих по составу в точности совпадал с Ледяным серебром Фимбулвинтера. Так бывает, только когда металл для всех трёх берут из одного слитка. Добытое в рудниках у Тельге Ледяное серебро на этом берегу умел ковать только один человек.

— Что там? — Синеус стоял в трёх шагах, подальше от моего меча, и растирал озябшие ладони.

— Отцовская работа, — ответил я и только теперь услышал, как сел у меня голос.

Ладони брата остановились на полпути.

Лопатой здесь пришлось бы копать до вечера. Опустившись на колено, я положил свободную руку на мох. Земля послушалась сразу: мох разошёлся надвое, песок и галька потекли к краям, обнажая серые слоистые пласты, а корни ближней сосны я оставил в покое, боясь уронить её нам на головы. Яма углублялась, и её стенки оставались ровными, не осыпаясь. На глубине в полтора моих роста показался гранит.