Он посмотрел на Василису. Княжна сидела на пятках, перепачканная землёй до локтей, и на щеке у неё блестела прилипшая чешуйка слюды. В прошлый раз, уезжая из Стокгольма с отцовским благословением и двумя условиями, Сигурд пытался представить её среди этих стен, и картинка у него не складывалась. Всю обратную дорогу он думал о дереве, которое просят расти в чужой почве, и не знал, приживётся оно или засохнет, как сад его матери.

— Приживутся? — Василиса кивнула на розы.

Сигурд коснулся грядки кончиками пальцев. Корни уже держались за камень.

— Уже прижились, — улыбнулся он. — Выдрать их теперь можно разве что вместе со скалой.

Василиса подозрительно прищурилась, пытаясь понять, чему он улыбается, и, не поняв, на всякий случай покраснела.

Сигурд обернулся к галерее и махнул рукой.

— Эльза! Неси лейку.

Сестра исчезла из окна. Через пару минут она вышла на крыльцо с жестяной лейкой, набрала воды из колодца и, обогнув кучу чёрных стеблей, остановилась в шаге от первого куста.

— Сколько лить?

— Пока земля не потемнеет.

Эльза наклонила лейку, держа её одной рукой. Вода ушла в светлую землю, и грядка под первым кустом потемнела.

Уезжали мы с королевского причала. Эрик спустился туда сам, хотя в день нашего приезда не прислал к воротам даже чиновника. С ним были Свен и Эльза, а Бьёрн на прощание напомнил, что саженцы сами себя не посадят. Сигурд поднялся на палубу уже послом и вместе с Василисой смотрел с кормы, пока замок не скрылся за шхерами.

До Копенгагена корвет шёл полтора суток, и Ильдар снова не отходил от борта. В датском порту мы сошли прямо к порталу на пристани и вышли из него уже в Гавриловом Посаде.

Коршунов ждал у самой платформы и, судя по тому, как переминался с ноги на ногу, стоял там давно. Звонить он не стал, а приехал встречать сам, и, значит, новость была не для магофона. Не дав мне толком оглядеться, начальник разведки отвёл меня к дальней колонне, подальше от носильщиков.

— Прохор Игнатич, нашли!

Обычно Родион Трофимович говорил более связно, а тут от азарта едва не перешёл на междометия.

— Что нашли?

— Менталиста нашли, ядрёна-матрёна!

[1] Skol буквально означает «чаша» и используется как традиционный тост при выпивке, означающий «будем здоровы» или «за ваше здоровье».

— Не здесь, — остановил я Коршунова.

Сонливость, мучившая меня с самого Копенгагена, прошла разом. След Кейвана обрывался столько раз, что о менталисте я привык слышать только «пока ничего».

Спутников я отпустил отдыхать с дороги. Синеус не стал ждать, пока ему найдут дело: вытащив из кармана жестяную коробку с табаком, он зашагал к штабелям ящиков у входа в подземные цеха. Внизу, среди мастерских и лабораторий, курить запрещалось, а терпел брат, судя по лицу, давно. Мы с Коршуновым вдвоём вошли в кабину подъёмника.

Пол дрогнул под ногами, и мимо поплыли лампы в решётчатых колпаках, роняя жёлтый свет на мокрый камень ствола. Всю минуту спуска начальник разведки молчал и мял кожаную папку, загибая её уголок то в одну, то в другую сторону. Лицо покрывала трёхдневная щетина, под глазами залегли тени: спал он, похоже, урывками и не первую неделю.

Кабинет при штабе был тесный, без окон. Под потолком гудела вытяжка, на стене висела карта Пограничья, утыканная флажками, а на столе стояли два пустых стакана в подстаканниках, забытые кем-то из дежурных. Уют кабинету придавала только замусоленная лампа под зелёным абажуром. Закрыв дверь, Коршунов сел напротив, по старой привычке вытянул под столом левую ногу, давно восстановленную Оболенским, и только потом раскрыл папку.

— Пока вы, Прохор Игнатич, в Швеции принцев оздоровляли, мои соколы без дела не сидели, — начал он. — Мой человек пошёл к Клычкову сразу, как мы взяли Астрахань, и пошёл не с пустыми руками, а вот с этим.

На стол лёг отпечаток кадра с камеры у портальной станции Детройта. Снимок я помнил до мельчайших подробностей: смуглый человек, снятый сверху и вполоборота.

Кроме этого снимка, о Кейване мы знали только то, что Хоакин увидел в его прошлом: молодым беглецом перс переплыл Каспий из Персии и прибыл в Астрахань, где его перехватил и завербовал загадочный «Господин». Прошлой осенью Коршунов начал искать через астраханскую резидентуру людей, которые помнили бы беглого менталиста, и не нашёл ни одного. Ниточку дала Жанна, хозяйка дома удовольствий: она назвала мне портового маклера Ефима Клычкова, который записывал все суда, команды и приезжих, прибывавших в Астрахань по воде, и торговал этими сведениями.

— В тот день, когда наёмники Вадбольского уходили на Баку, суда и команды для них нанимали через Клычкова, — продолжал Коршунов. — Всем суда понадобились разом, так что в конторе у маклера стоял базар: у стойки давка, писари не успевают строчить. Посреди этой толчеи маклер и видит человека. Стоит у стойки, никого не толкает, смотрит писарю через плечо в списки. Клычков его узнал.

— Откуда?

— Тринадцать лет назад с каспийской рыбачьей лодки сошёл молодой перс, худой и оборванный. Персов в Астрахани почти не бывает, так что Клычков, стоявший у причала, разглядел его хорошо. Глаза, говорит, такие не забудешь, будто куски льда. Маклер видел, как перс отдал рыбаку за перевоз золотой перстень с печаткой, какой впору князю, а назавтра рыбак божился, что привёз одну рыбу, и откуда у него перстень, объяснить не мог. Эту странность Клычков запомнил на всю жизнь. Мой человек кладёт перед ним карточку, и Клычков тычет в неё пальцем: он. Постарел, на висках ожоги, а глаза те же.

Я кивнул, и Коршунов перевернул лист.

— Дальше пошла проверка, и заняла она не одну неделю. Суда, ходившие тогда в Баку, возвращались по одному, и мой человек облазил их все. На одном кок божится, что все трое суток кормил на одного человека больше, чем значилось в списке. Кому доставалась лишняя порция, не помнит ни он, ни команда. Трое суток плыли с этим человеком бок о бок, никто его ни о чём не спросил, и ни один не может сказать, какой он из себя. Добрался, стало быть, морем, с наёмниками, до самого Баку.

Почему маклер помнил, а команда нет, я понимал. Оба раза Клычков только смотрел со стороны, а тратить силу на каждого, кто скользнул по нему взглядом, не станет и сильнейший менталист. На судне его трое суток видела вся команда, и там отводить глаза ему приходилось каждому с утра до ночи. Эта экономия его и выдала.

Я прижал снимок ладонью к столу.

Наёмников из Астрахани я выдавил сам, не штурмуя стен, и тогда считал это удачей. Город я брал в том числе ради этого следа, а менталист ушёл вместе с теми, кого я выпроводил, и уплыл, пока я подсчитывал, сколько жизней сберёг. Пальцы сжались на краю стола так, что под ногтями побелело.

Коршунов выждал, пока я разожму руку, и заговорил снова:

— Тут я, признаться, ждал, что след простынет совсем. Баку — ближайший Бастион с порталом, наёмники через него и разошлись по домам. Искать нашего перса в общих портальных книгах — пустое дело: записи там на имя, а не на лицо, а под каким именем он прошёл, знает один чёрт да он сам. Поэтому мой человек в Баку полез не в общие книги, а в собственный журнал станции. Чужим его не показывают, так что писаря пришлось купить. В Баку таких кормят сытно, и перекупить сытого — всё равно что брать крепость с полными погребами: долго и дорого.

Он перевернул ещё один лист.

— Карточку писарь не признал, зато нашёл в журнале строчку, которую сам объяснить не может. Много лет через станцию ездит торговый агент из Вердеполиса, закупающий в Баку реагенты, всегда в одиночку. В конце августа он прибыл, как обычно, один, а уходил, если верить журналу, со слугой: запись писарь сделал своей рукой, а самого слугу не помнит, ни лица, ни роста. Тогда мой человек обошёл с карточкой станцию и нашёл носильщика, который в тот день таскал к порталу ящики агента. Слугу носильщик видел только мельком, но на карточке признал: высокий, худой, смуглый. Куда они ушли, писарь знает точно: порталом на факторию Вердеполиса. В общих книгах этот переход тоже есть, только слуга записан там под именем, которое нам ничего не говорит. С тех пор агент в Баку не появлялся ни разу.