— Пойду погуляю, — бросил Синеус, ни к кому не обращаясь. — Отойду на сорок метров, как положено. Если хватитесь, я во дворе.

Хоакин проводил его взглядом и замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Шаги в коридоре стихли, и через минуту ибериец облегчённо повёл плечами.

— Вернулось. Каждый раз будто уши после нырка отложило. Рядом с бароном я чувствую себя обычным человеком, и ощущение это, скажу вам, унизительное.

Сигурд опустил череп на стол перед психометристом. В затылочной кости виднелось аккуратное квадратное отверстие, выпиленное когда-то, чтобы вынуть кристалл Эссенции.

— Мы с Эйнаром выследили эту тварь через год, — пальцы кронпринца поднялись к старому шраму на скуле и сразу опустились. — Тушу сожгли, как положено. Череп Эйнар кинул сюда сам. С тех пор его никто не трогал.

Эйнара уже нет в живых, и этот трофей напоминал Сигурду сразу о двух братьях. Задерживаться на этом я не стал, потому что думал о другом. Вместе с тушей в огонь ушли и лапы, так что щербину на когте здесь не мог заметить никто, а обломанный кончик всё это время сидел в позвонке у Свена.

Хоакин снял пальто, повесил его на спинку стула и сел, поддёрнув манжеты. На левой ладони у него белел старый гладкий ожог. Потерев руки, он посмотрел на глазницы черепа с недоверием картёжника, которому подсунули чужую некраплёную колоду.

— Ваше Высочество, если я сегодня умру, похороните меня как дона Сесара де Бомона, — попросил он. — Надпись «Хоакин Вела» на камне никто и читать не станет.

— Не умрёшь. Цепочка при мне.

— Утешили. Висельника тоже утешает, что верёвка крепкая.

Он положил ладони на надбровные дуги черепа, уперев кончики пальцев в края глазниц.

Его передёрнуло сразу. Плечи поднялись к ушам, глаза закатились, на виске забилась жилка. Через минуту он заговорил, как всегда отрывисто и неясно.

— Бегу… — выдохнул Хоакин. — Земля летит из-под лап… Люди кричат… стоят столбами… Он их не трогает. Мимо… мимо…

Сигурд стоял не шевелясь.

— Глаза… — Хоакин сглотнул. — Глаза его, а смотрит не он. Сзади… за глазами… кто-то другой. Холодный. Древний… Не отсюда. Он смотрит его глазами, как в окно.

— На что он смотрит? — спросил я.

— На мальчишек… Двое. Светлые. Он перебирает их… как… как скот в загоне… Вот этого, младшего, разглядывает… долго… Нет. Не этот. Дальше.

Сигурд качнулся на каблуках.

— Спина… — пальцы Хоакина побелели на кости. — Тот, что постарше… стоит спиной… Прыжок. Удар. Пытается убить. Мальчишка падает слишком быстро. Перебивает ему спину. Когти входит в хребет… Хруст… Кончик обломился… застрял в кости…

Капля крови, выступившая у него из левой ноздри, повисла над губой.

— Тот, сзади… — голос сорвался на шёпот. — Доволен… Уходит. Тварь одна… ей больно… она бежит… Лес… Младший вернулся… с другим, светловолосым… старший с копьём… младший кричит… у него кровь на лице… Темно.

Хоакин сам отдёрнул руки и откинулся на спинку стула, хватая ртом воздух. Я разжал пальцы на аркалиевой цепочке.

Сигурд стоял у стола с окаменевшим лицом, и только кожа ремня скрипнула в его кулаке. Ему было четырнадцать, когда враг разглядывал его глазами твари, выбирая жертву, и узнал он об этом только сейчас, от чужого человека, в комнате своего отца. А в лесу рядом с ним стоял с копьём Эйнар.

Промокнув нос платком, Хоакин заговорил сухим, деловым тоном:

— Он знал, кого ищет.

Посмотрев на пустые глазницы, я с трудом заставил себя остаться на месте. Для чего ещё ему понадобился этот род, я всё ещё не понимал.

Забрав череп, чтобы положить его на место, Сигурд не сказал больше ни слова. Со двора, где остался Синеус, он глушил бы дар Хоакина и в спальне Свена: её окна смотрели туда же. Через слугу я попросил брата уйти подальше, и он спустился на пристань, к корвету.

По галерее мы с Хоакином шли медленно: испанец ещё опирался ладонью на стену. Навстречу попалась горничная с охапкой простыней. Прижавшись к стене, чтобы пропустить нас, она проводила психометриста скорее любопытным, чем почтительным взглядом. Похоже, в замке уже знали, что русский князь привёз с собой странного южанина.

Хоакин, всё ещё бледный, ухитрился отвесить ей поклон.

— Сеньорита, ради такого взгляда я готов падать перед вами на колени хоть каждый день.

Вряд ли горничная поняла хоть слово, но покраснела до ушей и поспешила прочь, прижимая к ногами юбку, с помощью чего выгодно подчеркнуло то, чем наградила её природа. Испанец так и смотрел мечтательно ей вслед.

Свен ждал нас в коляске у окна, одетый, с пледом на коленях. Постель уже заправили, а стул стоял у изголовья на прежнем месте. Теперь я разглядел на его спинке резьбу в виде дубовых листьев, а на сиденье выцветшую подушку.

— Мать сидела на нём, пока я лежал в горячке, — опередил мой вопрос Свен. — Это я помню, и ещё её руку. Дальше пусто. Очнулся я, когда её уже не стало.

Он кивнул психометристу на стул.

— Садитесь, дон ибериец. На нём давно никто не сидел, он соскучился.

Убрав подушку, Хоакин сел и положил ладони на края сиденья. Сфокусировать на прошлом во второй раз ему оказалось несложно.

— Горячо… — почти сразу выдохнул он. — Ладонь… мальчишечья… горит. Лихорадка. Она держит её… двумя руками… не отпускает…

Свен не шевельнулся.

— Она не колдует… — Хоакин нахмурился, не открывая глаз. — Ничего не плетёт… Держит, и всё… А из неё в него течёт… тепло… нет… она сама.

Жилка на его виске билась всё чаще.

— Дни… много дней… свет в окне, темно, опять свет… Она бледнеет… руки у неё холодные, а ему легче… Мужчина в дверях… высокий… Спрашивает… Она улыбается ему…

Тут Хоакин заговорил по-шведски. Голос остался его собственным, но зазвучал непривычно мягко, а артефакт-переводчик отставал от речи на полслова:

— Я просто устала, Эрик. Иди, я посижу ещё.

Свен закрыл глаза. Я смотрел на его руки: пальцы на ободах колёс побелели.

— Уходит… — прошептал Хоакин, посерев лицом. — Уходит из неё… из меня… холодно… пальцы не чувствую…

Губы у него посинели, дыхание стало поверхностным. Взяв его за запястье, я почувствовал, что пульс слабеет. Ждать, чем это кончится для него самого, я не стал и, не выпуская его руки, обернул вокруг неё аркалиевую цепочку.

Обмякнув, Хоакин начал сползать со стула. Я подхватил его и усадил на пол, спиной к кровати. Он глотал воздух открытым ртом, держась за горло.

— Madre de Dios… — прохрипел он. — Она умирала, а я проживал это вместе с ней.

Налив в кружку воды из стоявшего на столике графина, я сунул её ему в руки. Через минуту я снял цепочку, чтобы не мучить Хоакина: чтение уже прервалось. Допив и отдышавшись, Хоакин покосился на меня снизу вверх.

— Для человека, которому обещали, что он не умрёт, я подошёл к этому слишком близко, Ваше Высочество.

Свен открыл глаза. Лицо у него не дрогнуло, и чего ему стоило это спокойствие, я мог только догадываться. Правая рука у него разжалась на ободе колеса и легла на плед ладонью вверх. Заметив это, он сжал пальцы и убрал руку под плед.

Я думал об Ингрид. Ни разу к ней не прикоснувшись, Тот-кто-за-Гранью всё равно погубил её. Когда-то он так же отнял у меня Хильду. Челюсть у меня свело так, что заныли зубы. Хотелось убивать…

— Лекари потом говорили, что она надорвалась, — Свен подкатил коляску ко мне. — Хотя лечить меня ей было нечем: мать была фитоманткой. Не знаю, поможет ли вам это.

Это было как раз то звено, которого мне не хватало. Фитомантия позволяет выращивать растения, но передать через неё свою жизнь другому человеку нельзя. Значит, жизнь из Ингрид в сына перетекала иным образом. Благодаря Таланту?..

— Их руки были как сообщающиеся сосуды, — подал голос Хоакин с пола, не открывая глаз. — Сколько она держала сына за руку, столько из неё и уходило в него, днём и ночью. Изнутри это не походило на колдовство: ни слов, ни усилия.

Так, что мы знаем? Этот Талант ничего не создавал. Он лишь отдавал то, что было у его носителя, открывая между двумя людьми канал. Такого Таланта я не встречал ни в той жизни, ни в этой. Не найдя лучшего слова, я назвал его про себя Проводником. Судя по всему, он пробудился у Ингрид ровно в тот момент, от страха за жизнь сына, хотя обычно Таланты будит смертельная угроза собственной жизни. Иначе бы вся семья знала о её Таланте. Пользоваться им она не умела. Лишь чувствовала, что от её касания Свену становится лучше.