Держа обруч в кулаке, я понимал и то, почему отец не отдал нам эти вещи в тот вечер и не сказал о них прямо. Звук рога не разбирает своих и чужих. Двенадцатилетний мальчишка не удержался бы и дунул в рог где-нибудь у очага, и первая же нота переломала бы кости тем, кто сидел рядом. Давать такую силу ребёнку нельзя. С обручем выходило ещё хуже. Незамкнутые руны не защищают от чужой воли, а человек, надевший обруч, уверен в своей безопасности и с этой верой лезет туда, куда без защиты не сунулся бы. С таким оберегом рискуешь больше, чем без него. Скажи отец прямо, что под наковальней спрятаны подарки, мы вскрыли бы тайник мечом в ту же ночь, и младший первым делом схватился бы за рог. Поэтому отец сказал так, чтобы смысл понял взрослый, а не мальчишка. Законченный же меч отец, доверяя моей рассудительности, отдал из рук в руки.

Выбравшись из ямы, Синеус опустился на мох у её края, положил рог на колени и полез было за самокруткой, но так её и не достал.

— В ту ночь я ревел в рукав, — Синеус не поднимал глаз от рога. — Думал, отец любил тебя больше: тебе меч, а мне ничего. Отец услышал, подсел ко мне на лавку и сказал: «Твоё тебя дождётся». Я решил, что он просто утешает, и разревелся ещё сильнее. Двенадцать лет, дурак дураком. А отец и про меня думал, в тот же самый вечер.

Этого брат мне никогда не рассказывал.

Подняв с камня Фимбулвинтер, я вернул его в ножны и выбрался следом. Над ямой шумели сосны.

— Я отцу завидую, — брат провёл большим пальцем по серебряному кольцу на раструбе. — Он сам выбрал, за что умереть, и умер человеком. Мне такого выбора не дали.

Отнял его враг, сделав из Синеуса Химеру и заставив поднять нож на родного брата. Эту горечь я снова услышал в его словах, как недавно за шуткой про окружной морг. Поэтому отца младший брат и не судил: он знал ценность того, чего сам оказался лишён.

Я всегда считал гибель отца подвигом и когда-то сказал Трувору об этом прямо: отец умер человеком. Трувор с этим так и не смирился: по его словам, отец погиб глупцом, спасая горстку крестьян, и бросил ради чужих собственных сыновей. Трувора с нами не было, и спорить о том, кто из нас прав, было не с кем. Рядом сидел только младший, а у него на коленях лежал рог, который отец сделал для него тысячу лет назад.

Горло у меня перехватило, и отворачиваться я не стал. У этой ямы я был не Великим князем, а рядом со мной сидел не барон Пожарский, и прятаться друг от друга нам было незачем. Мне вспомнились отцовские руки, какими я видел их у этой наковальни: в белых точках старых ожогов от окалины, с чёрной каймой под ногтями, не отмывавшейся даже золой. Этими руками он учил меня держать молот, и только к десяти годам я перестал ронять его.

— Я ведь с ним так и не попрощался, — глухо сказал Синеус, не поднимая глаз от рога. — Проспал, а когда выбежал во двор, ворота уже закрыли.

Я сел рядом с ним на мох, обхватил его за шею и притянул к себе. Брат не отстранился.

— У ворот отец оглянулся, — сказал я. — Один раз, на крепость. Всю жизнь я думал, что он искал глазами меня, а теперь думаю, что тебя, раз ты не вышел.

Синеус судорожно втянул воздух, и плечи у него дрогнули под моей рукой. Какое-то время он молчал, а потом хмыкнул мне в плечо.

— Может, и хорошо, что проспал, — сказал он. — Увидел бы, как он уходит, разревелся бы при хирдманах, и отец потом припоминал бы мне это в Вальгалле ещё сотню лет.

Я засмеялся вместе с ним, и смех у нас обоих вышел хриплым. Отец не увидел ни моей короны, ни Пскова, но позаботился о нас на века вперёд, оставив каждому вещь по его силе. Смысл слов, сказанных им в тот вечер, дошёл до нас только через тысячу лет. Мы долго сидели так над раскрытым тайником, плечом к плечу.

Потом, убрав рог за пазуху, брат застегнул куртку до горла. Обруч, завёрнутый в платок, я положил во внутренний карман, решив замкнуть его руны дома, в Угрюме: отец заложил в них формулу куда тоньше, чем в рог, а заканчивать её урывками, отвлекаясь на донесения и подготовку Маяка, я не хотел.

В ту последнюю встречу Трувор дал мне медальон с руной защиты, пообещав, что тот остановит даже Жнеца. Сам того не зная, Трувор повторил отца и отдал брату оберег, которого в тот вечер у очага не получил сам.

Я вернул половину глыбы на место, и шов на граните сомкнулся. Засыпав яму песком, я затянул её ровным слоем мха, и никто, проходя здесь, не догадался бы, что под ним лежит камень, на котором стояла наковальня ярла.

В Стокгольм мы вернулись затемно. У ворот нас обогнал верховой, пригнувшийся к шее коня, и я не сомневался, что он скачет с севера. В окне караульни горел свет: артефактор сидел над Маяком, а из-под соседней двери, за которой алхимик варил составы для Свена, тянуло угольным дымом.

Руны на роге я замкнул той же ночью, в гостевых покоях брата. Горн для этого не требовался: металломантией я вытягивал из колец тонкую серебряную нить и соединял ею оборванные линии, сохраняя отцовский почерк. Она ползла медленно, как ртуть по жёлобу, и новые участки сходились со старыми без шва. Держал рог Синеус. Отцовский подарок младшему доделывал старший брат. Когда нить замкнула последний контур, кость у Синеуса в руках потеплела, хотя серебро на ней осталось ледяным.

— Опробуем? — оживился брат.

— Не здесь, — ответил я. — В замке полно костей, и почти все они в людях.

Тяжёлый вздох послужил мне ответом.

— Отец хорошо тебя знал, — добавил я, глядя, как брат с сожалением опускает рог. — Потому и не отдал тогда: тысяча лет прошла, а тебе всё так же не терпится в него дунуть.

— Как говорил знаменитый Архимагистр фантазмантии Акопян: «Если не дунуть, никакого чуда не произойдёт», — с кривой улыбкой отозвался брат.

Артефактор собрал Маяк лишь на третий день: половину присланных кристаллов он забраковал, и дело заняло весь срок, названный на совете. За эти дни конунгу привезли ещё с десяток донесений с северных застав, и ни одно не походило на другое. Одна застава сообщала, что стая прошла мимо частокола, не задержавшись. С другой писали, что в лесу вторую неделю тихо. С третьей доложили о двух пропавших лесорубах, которых могли задрать и медведи. Эрик прочитывал их за завтраком и откладывал: осенью твари всегда кочуют, а Стокгольм накрывал купол барьера.

Я тоже просмотрел эти донесения и не нашёл в них причины откладывать операцию. Осколок продолжал бы пить жизнь Свена, всё сильнее истощая ткани вокруг раны. Поэтому извлечение назначили на утро после сборки Маяка.

Два вечера перед операцией я провёл у Свена. Для занятий я давал ему в руку кристалл Эссенции: если Талант потянется к камню, Свен почувствует, куда уходит сила, а по ней нащупает и сам канал. В первый вечер кристалл потускнел у принца в руке, а сам он ничего не заметил и молча злился на себя, стискивая свободной рукой обод колеса. На второй он вдруг замер посреди фразы.

— Сквозняк, — принц нахмурился. — Под рёбрами. Будто в доме открыли дверь, о которой никто не знал.

Придержать эту дверь у него пока не выходило, и кристалл к концу вечера выцвел до серой стекляшки.

Утром в спальне Свена стало тесно. Из окна сочился серый свет, на каминной полке стучали часы, а внизу, во дворе, торчали из земли голые стебли роз Ингрид. Принц лежал ничком поверх одеяла, раздетый до пояса. У изголовья, на стуле с резными дубовыми листьями, так и стоявшем на прежнем месте, сидел Эрик. Четырнадцать лет назад отсюда не отходила Ингрид, держа сына за руку, и чего стоило её мужу сесть туда же, я догадывался. Сигурд стоял в ногах кровати, заложив большие пальцы за ремень, а секиру Хакона прислонил к косяку двери. Полина устроилась на краю постели с картой сосудов на коленях. Синеус встал с другой стороны кровати, у поясницы принца. Василиса сидела на подоконнике, придерживая каменный контейнер с полостью размером с грецкий орех, приготовленной ещё накануне. Алхимик расставил флаконы на комоде у стены, а я встал у окна, откуда видел всех.