Голицына опустила руку и поднялась не сразу. Встав, она качнулась, вытерла рукавом пот со лба и молча посмотрела на конунга.

Эрику нечего было ей сказать: за промедление, разрешённое им самим, расплачиваться пришлось княжне.

Синеус бежал к бреши, перескакивая с льдины на льдину, и лёд проседал у него под ногами.

Кощей лежал в полынье прямо перед ним, и полынья была ему тесна. Скелет исполинского кита тянулся от черепа до хвоста метров на тридцать. Череп величиной с перевёрнутую лодку наполовину ушёл под воду, а рёбра поднимались над ней дугами вдвое выше человеческого роста. Между дугами проросли лишние рёбра, тонкие и ветвистые, и в их развилках Синеус разглядел лошадиные черепа, тюленьи челюсти и человеческие кисти. Похоже, Кощей веками подбирал всё, что тонуло в проливе, и пускал на себя.

Остеомант знал, что кость, приращённую к чужой, всегда выдаёт шов, как бы чисто ни работал мастер. Здесь не нашлось ни одного шва: добыча выходила из кита так, словно росла вместе с ним с самого начала. Вода, которой полагалось стекать, ползла по рёбрам вверх, и по всему остову шла мелкая дрожь: песня рождалась в самих костях, и Синеус чувствовал её зубами. Лёд вокруг крошился под тяжестью туши.

Внутри грудной клетки в китовый хребет по пояс врос человекоподобный торс, серый, с лысой головой, гладкой, как речной камень, и длинными руками, гнувшимися в трёх местах. От его спины в позвонки кита уходили толстые жгуты нервов, и вся громада двигалась по его воле, как корабль под рукой рулевого. Про себя Синеус так и окрестил эту тварь: кормчий.

Когда между ними осталось шагов тридцать, кормчий, дёрнув головой в одну сторону, потом в другую, уронил руки. Синеус узнал это движение. Он сам когда-то ощущал волю хозяина внутри себя, даже когда тот молчал, и помнил, каково это, когда она вдруг исчезает. Отрезанный Слепым пятном от хозяина, Кощей впервые остался совсем один.

Опомнившись, тот начал уходить на глубину, туда, где его не достанет ни один маг.

Уйти ему не дали. Со стены над каналом ударил мороз, и вода вокруг кита побелела, покрываясь коркой, на глазах становившейся толще. Конунг удерживал тушу у поверхности, сковывая её льдом. Кит бился, кроша лёд, но полынью затягивало снова.

Песня ударила в Синеуса разом, во всю силу. Всё вокруг поплыло, из носа потекла кровь. Он ощутил, как лопнул левый глаз, и половина мира погасла. Глаз нарастал заново, и несколько ударов сердца Синеус видел только правым. Такая сила убила бы любого человека, только умереть от неё он не мог.

Выхватив рог, он протрубил.

Рёв Гьяллархорна ударил по киту поверх воды, навстречу песне. Синеус чувствовал это собственными костями: столкнувшись, два звука на миг погасили друг друга. Водяные, облепившие китовые рёбра над водой, полопались, как пустые горшки. Сам Кощей только дёрнулся. Снаружи рог не доставал до его костей, защищённых аурой ещё более плотной, чем у Жнеца на Рыбинском море.

Значит, как и там, придётся работать в партере, как говорили Хродриковы гвардейцы. Синеусу эта фраза так понравилась, что он каждый раз усмехался, вспоминая её.

Остеомант убрал рог и, разбежавшись по льду, прыгнул на китовое ребро. Оттолкнувшись от него костяным упором, выросшим из ступни, он взлетел выше, ухватился за следующее ребро, подтянулся и перевалился внутрь грудной клетки.

Кормчий обернулся к нему, оскалив мелкие игольчатые зубы. На сером лице не было глаз.

Жалеть тварь Синеус не собирался.

Клинок, выдвинувшийся из предплечья, вошёл кормчему в основание торса. Кощей ответил всей тушей. Рёбра по обе стороны от Синеуса пошли внутрь, сходясь, как челюсти. Он отпрыгнул от ближней пары, и кости лязгнули впустую, но следующая зажала ему ногу и переломила бедро. Следом Кощей ударил телекинезом: остеоманта выдрало из зажима, срывая мясо и мышцы, подбросило, ударило о костяной свод и швырнуло спиной на хребет, и он услышал, как хрустнули его собственные рёбра. Упал он у самого торса, и кормчий тут же полоснул его когтями по лицу, содрав кожу со скулы до кости. Песня теперь шла в упор, сквозь позвонки, на которых Синеус лежал, и крошила ему зубы вместе с костями лица. Раны срастались на ходу, через боль, но новые открывались быстрее, чем затягивались прежние. Перехватив кормчего за запястье, остеомант подтянулся вплотную и раз за разом вгонял клинок в стык между торсом и хребтом, и чёрная жижа хлестала ему на руки. Рана кормчего тоже затягивалась после каждого удара, но Синеус бил быстрее, чем она успевала сомкнуться.

На десятом ударе остеомант почувствовал, как под клинком дрогнула аура и кость открылась его дару. Втянув клинок, он всадил руку в рану по плечо, нащупал хребет там, где нервы кормчего врастали в позвонки кита, и направил силу в чужую кость.

Сдавленный остеомантией, хребет кита лопнул, и огромный скелет, дёрнувшись последний раз, обмяк во льду. Кормчий ещё жил. Лишившись тела, он вцепился в Синеуса обеими руками и потянулся игольчатыми зубами к его горлу. Сломанный хребет его не убил: пока в твари сидел Титанический кристалл, она могла отрастить себе хоть новый.

Где сидит Эссенция, Синеус чувствовал даром: у кормчего в груди, в кости, обросшей его, как оправа. Остеомант выдернул руку из позвонков и вбил её твари в грудь. Рёбра кормчего разошлись под его даром, и пальцы сомкнулись на гладкой холодной грани. Кристалл держался крепко: нервы оплетали его и цеплялись за пальцы. Синеус рванул, оставляя на гранях кожу с ладони, и вырвал кристалл вместе с клочьями чёрной ткани. Кощей выгнулся, повиснув на собственных нервах, и затих.

По воде прошёл короткий затухающий импульс. Бездушные, шедшие через брешь, разом лишились командира. Синеус чуял даром, как Водяные в гавани, заметавшись без цели, потянулись обратно к бреши, прочь из города. Летуны над проливом шарахались в разные стороны, сбившись с прежнего курса.

Со стены закричали. Подняв голову, Синеус увидел на гребне Бьёрна, махавшего ему рукой.

— Отходят! — прогремел швед. — Слышишь, по всей линии отходят!

— Слышу! — откликнулся Синеус. — Кита не надо? Свежий, только что разделал!

Конунг и фитомант со своими стражами добивали со стены тварей, уцелевших после удара дракона брата.

Остеомант вытер лицо рукавом, только размазав по коже чёрную жижу, и сплюнул на лёд. Кощей был мёртв, а сам Синеус, как всегда, остался жив.

— Пока вы меняетесь, зона отрастает, — Белозёрова подняла на меня мокрое от пота лицо. — В середине, где сидел осколок, ткань мертва насквозь. Порция выжигает край, а за перерыв зона забирает его обратно.

Значит, перерывов быть не должно: лить надо одному и без остановки, пока зона не кончится. Сигурд и Эльза отдали почти всё, а Полине сила была нужна, чтобы вести Свена. Оставался я. После боя снаружи и нескольких порций у меня не набралось бы и трети резерва, и лить без остановки значило вычерпать его до дна. Чем кончится сражение, я не знал. Если Синеус не справится с Кощеем и тварь прорвётся к замку, встречать её мне будет нечем. Впрочем, в брата я верил целиком и полностью, а там ещё и дракон при необходимости поможет.

Оставался ещё вопрос канала. Без перерывов он не остынет, а если лопнет, Свен больше ни от кого не примет силы, и некротическая зона со временем восстановится целиком.

Талант был его, и решать было ему. Я наклонился к Свену и сказал, что задумал и чем это грозит.

— Лей, — ответил он, не открывая глаз. — Талант мне нужен, чтобы ходить, а не чтобы его беречь.

Облизнув сухие губы, он добавил:

— И, господин алхимик, давайте сюда свою дрянь.

Тот, не мешкая, дал ему отпить из флакона. Свен скривился, но проглотил.

Я сел на стул у кровати, взял его за руку и пустил силу непрерывной струёй, не больше, чем он успевал взять. Полина повела его к середине зоны. Свена выгнуло, и Сигурд прижал брату плечи к постели. Под моими пальцами канал раскалился, как металл в горне, и светлые линии вен поднялись выше локтя. Свен прокусил губу, но не издал ни звука.