— Сеньора, это возвратная тара, — с мягким укором произнёс Хоакин. — В цену договора она не входила. В каждом ящике рунная пластина, которая держит зелья в холоде и покое, без неё половина товара скиснет к Рождеству. Каждый ящик стоит дороже того, что в нём лежит, и Посад ждёт их назад. Иначе хозяин снимет с меня голову, а она мне ещё пригодится.

Хоакин любил повторять, что лучшая ложь на девять десятых состоит из правды. В крышках действительно стояли охлаждающие пластины, а цену им испанец выдумал: обошлись они Посаду в копейки. Постучав карандашом по описи, сеньора убедилась, что тара в ней не значится, и уступила. Зелья переложили в местные короба, а пустые ящики поехали с делегацией в гостиницу при портальной станции, на внешнем кольце города. Утром им предстояло покинуть Вердеполис.

Пока грузчики заносили ящики в номера, Хоакин вернулся на склад. Тот самый закупщик, с которым Поводырь ушёл порталом, годами принимал здесь реагенты из Баку и звался Жайме Мескита: это имя стояло в журнале бакинской портальной станции. Адрес агента знали и приёмщики, но где ночует Кейван и когда они с Мескитой возвращаются домой, могли рассказать только вещи самого агента. Синеус остался за углом соседнего склада, отмерив от двери положенное расстояние: на таком расстоянии Слепое пятно барона уже не глушило Талант испанца. Привалившись к гладкой коре стены, он слушал Велу в амулете.

Сперва испанец поговорил с приёмщиками о растворителях и попросил показать образцы. Пока приёмщики ходили за ними вглубь склада, он остался один. Потом голос его сделался рваным, и Синеус понял, что Хоакин снял перчатку и взялся за какую-то вещь агента: Мескита принимал реагенты на этом же складе и держал здесь свою конторку. Вещей слуги испанец не касался: год назад Кейван, почуяв его чтение через свой обруч, ударил в ответ, и подставляться второй раз Хоакин не собирался.

— Бочки… эфиром пахнет, глаза режет… Двадцать лет один ездит… Теперь двое. Слуга за спиной… близко стоит, слишком близко… — испанец сглотнул. — Дом. Сад, ограда зелёная… Приходят поздно, уже темно… Слуга садится в хозяйское кресло, а хозяин… хозяин стоит…

Через минуту в амулете зазвучал его обычный голос. Хоакин благодарил вернувшихся приёмщиков и просил передать сеньору Меските, что Посад хотел бы предложить ему растворители, а сам приказчик мог бы заглянуть к нему домой. Приёмщик назвал улицу и тут же развёл руками. Сеньор Мескита жил во внутреннем ярусе, за зелёной оградой, куда посторонних не пускали: там начиналось владение дома Верде. Во внешнем поясе этого яруса селились те, кто служил дому, от приказчиков до дворцовой прислуги. Лучше оставить письмо, сеньор.

По дороге в гостиницу испанец нагнал барона и пошёл рядом.

— Менталиста там может и не быть, — сказал Синеус.

— Может, — легко согласился Хоакин. — Только агент даёт ему и кров, и прикрытие, а наш перс любит удобства. Я бы поставил на дом.

Тревожило Синеуса другое. Гаврилов Посад принадлежал его брату, и Кейван это знал: ложный Гон под стенами Посада перс устраивал сам. Услышь менталист это название, он насторожился бы ещё до их появления у ограды. Синеус спросил об этом вслух.

— Не услышит, — Хоакин мотнул головой. — Он контролирует закупщика реагентов. Мескита работает конкретно с Баку и не знает, кому его же торговая палата продаёт сырьё. Наш договор вели другие люди, сеньора с карандашом и её начальство. На конторке у Мескиты слова «Посад» нет ни в одной бумаге.

Чужие мысли за краем ауры Кейван почувствовал бы, а приближение Синеуса встревожило бы его ещё сильнее: Слепое пятно оборвало бы ментальные поводки. Значит, на разведку к дому следовало идти без барона и желательно в отсутствие менталиста. Поэтому на закате Раиса с Матвеем ушли во внутренний ярус, а Синеус сел у окна гостиницы слушать их в амулете.

Матвей обходил усадьбу в облике кота: облезлый серый бродяга во дворе вопросов не вызывает. Раиса ждала в тени у ограды сада и шёпотом пересказывала, что он видел.

— Дом маленький, два этажа и чердак, от калитки до задней стены шагов двадцать пять, — Раиса помолчала. — Сторожей четверо. Стоят по углам сада и друг с другом не разговаривают. Не курят, не переминаются. Матвей прошёл у одного под ногами, тот даже глаз не опустил.

Перевидав на своём веку сотни часовых, Синеус не встречал ни одного, способного час простоять, не переступив с ноги на ногу.

— Хозяйская спальня на втором этаже, — продолжала Раиса. — Узкая кровать, рубашка на спинке стула, бритва на подоконнике, и больше ничего, ни книги, ни снимка. Семья спит на чердаке: матрасы прямо на полу, детские вещи, кукла. А на той кровати спит слуга.

Синеус долго молчал. Кукла на голом полу чердака не шла у него из головы, и человека, выгнавшего детей из их комнаты, он заранее ненавидел.

— От калитки до задней стены меньше двадцати восьми метров, — отозвался он. — Войду в сад, и аура накроет весь дом. Возвращайтесь. После полуночи выходим. Все.

Вышли за полночь, все семеро, с ящиком, из которого Евсей ещё в гостинице вынул перегородки. Погасив на ночь светящиеся побеги, город оставил на перекрёстках только редкие огоньки, тусклые, как угли под золой. Раисе такая ночь нравилась.

Разделяться не стали, и никто об этом не спорил. Если уходить из города придётся внезапно, отставшего ждать не будут. К тому же от менталиста их защищал только барон, и держаться следовало возле него. Ящик взяли с собой, чтобы при спешном отходе двигаться из усадьбы прямо к порталу, не заходя в гостиницу. Несли его Евсей с Гаврилой: пустой, он почти ничего не весил.

— А дырки для воздуха? — вполголоса спросил Гаврила.

— Просверлил, — ответил Евсей. — Я же не зверь.

Раиса шла чуть впереди и думала о том, что впервые за несколько лет прячется не в собственной тени, а в чужой. Ауру барона она не видела и не ощущала, и всё же под её защитой чувствовала себя спокойнее, чем в любой темноте. Сама она привыкла выходить на дело одна или вдвоём с Матвеем и полагаться на свой дар, а сейчас её прикрывал человек, шедший в двадцати шагах позади.

В зелёной ограде внутреннего яруса ещё на закате оставались проходы, но к ночи они заросли. Там, где днём была арка, теперь поднималась сплошная стена переплетённых ветвей с шипами в палец длиной. Резать её было нельзя. Днём на складе приёмщик шлёпнул по руке Хоакина, от скуки сорвавшего листок с вьюна у двери: всё, что растёт в городе, связано корнями, и если сломать ветку в ограде, об этом узнает стража. Значит, требовался проход, где ломать ничего не придётся.

Такой проход нашёл Матвей, обходя ярус. Под оградой шёл оросительный канал глубиной по грудь, и корни над водой расступались, оставляя ей дорогу. Отряд спустился в тёплую, пахнущую тиной воду, ящик закачался на ней, и Евсей повёл его перед собой, придерживая за край.

— Впервые вижу, чтобы гроб плыл впереди покойника, — шепнул Хоакин.

— Покойника ещё поймать надо, — ответил Федот, не оборачиваясь.

Раиса давно заметила, что в любом городе, как его ни стереги, найдётся место, куда стража не ходит, потому что там мокро и гадко.

В этот раз она просчиталась.

На середине пути впереди плеснуло, и из-за поворота показался фонарь на шесте. Навстречу брёл ночной обходчик: шлёпал по колено в воде у берега и ворчал себе под нос. Раиса подняла руку. Сбоку от обходчика тень на стене канала шевельнулась, вытянулась в человеческую фигуру, пригнулась и метнулась за угол. Обходчик вскинул фонарь и крикнул по-португальски.

«Эй! Стой!» — перевёл амулет.

Взметая брызги, обходчик побежал за поворот, и отряд прошёл мимо места, где он только что стоял.

Сад агента спускался к самому каналу. Стефан шёл в середине отряда, и Раиса своими глазами увидела, как его аура действует на людей, накрывая их одного за другим.

Первый сторож стоял у калитки с винтовкой, неподвижный, как пень. Когда барон оказался метрах в двадцати пяти от него, сторож моргнул. Он посмотрел на свои руки, потом на тёмный сад, явно не понимая, где очутился. Неуверенно опустив винтовку, сторож спросил у темноты по-португальски: