Турон Кирацци: младший брат Редольфо; хираджийского происхождения.

Уруфи ула Манко: родитель гнезда ула Манко; мать, родившая Тунюка; алоджанского происхождения.

Фазеран: бог мудрости Хираджи, обладающий головой в виде пчелы; правит в сумеречный час.

Фарас Два Песчаных Ириса ул-Бентуран: кузен отца Инии; орозхандского происхождения.

Фастреда Стеклянная (Фастреда Коротцма): колдунья борсианского происхождения; сподвижница Редольфо Кирацци.

Хентара: дневная сестра аббатства Гинтанас; хираджийского происхождения.

Хульвия Манче: имперская уполномоченная Братства Бдительных Матери Айеми; аштабарийского происхождения.

Эйсла Соляная: святая народа Орозханди, принявшая мученический конец. Благодаря магии сродства, которой она обладала, была возведена Соляная Стена.

Эсперо Уланитти: бывший император Семиллы; старший сын Клотильды; убит Апполино вместе с Сестридой и их четырьмя детьми; семилланского происхождения.

Эшелладо Уланитти: император Семиллы, правивший в период возведения Соляной Стены.

Янава Золотая: святая народа Орозханди, чьи кости хранятся в Часовне Святых Скелетов.

I

Герцог Кирацци

Восьмой год правления императора Климента

Дворец Сестина

Ожидая приезда своего младшего брата, Редольфо, герцог Кирацци, проводит пятый день в полном одиночестве, довольствуясь обществом разноцветных птиц, изображенных на обоях. Редольфо вальяжно раскинулся на диване, словно одежда, которая сейчас на нем, не единственная его одежда и она не пропитана потом насквозь. Он не изнывает от нетерпения, ожидая ответа и развязки; возможно, он никогда в жизни не испытывал нетерпения. Никто не скажет, что чувства Редольфо, герцога Кирацци, легко прочесть.

Но вот, сжимая перчатки в одной руке, входит Турон, младший Кирацци. Если Редольфо надменен, Турон осторожен. Если Турон задумчив, Редольфо дерзок и смел. Братья так похожи, что их можно принять за близнецов: смуглая кожа, короткие черные волосы, в которых начали появляться серебряные пряди, козлиная бородка, постриженная по последней моде. Но Турон уверен, что является полной противоположностью брату, по крайней мере, в отношении тех качеств, которые действительно важны. Порой Турон думает, что между ним и братом нет кровного родства, что кто-то из них двоих – подменыш, а ум и жестокость, сверкающие в темных глазах Редольфо, укрепляют его в этом предположении.

Позднее все это будет иметь значение даже более серьезное, чем Турону представляется сейчас.

В данный момент внимание младшего Кирацци всецело поглощено тем, что он видит перед собой. Он находится в комнате, которая некогда служила кабинетом его отцу, потом стала кабинетом Редольфо, а ныне превратилась для его старшего брата в тюрьму. Душа его охвачена печалью и гневом, и единственная мысль, созвучная этим чувствам, слишком нелепа, чтобы произносить ее вслух.

– Позволю себе предположить, что ты до сих пор ненавидишь эти обои, – ухмыляется Редольфо.

– Ничуть. Тебе они нравятся. И это главное, – отвечает Турон, и слова эти вызывают у Редольфо хохот.

– Клянусь всеми святыми и демонами, ты до смешного предсказуем.

Турон серьезно внимает словам своего брата. Сохранять рассудительность – это все, на что он способен сейчас. В конце концов, это их прощание, и его поведение должно соответствовать моменту.

Редольфо усмехается, угрожая свести все попытки брата на нет. Турон плотно сжимает зубы, словно опасаясь, что Редольфо проникнет внутрь его существа, дабы похитить этот настрой.

– Не желаешь ли выпить? – спрашивает Редольфо. – Не могу сказать, что меня здесь щедро снабжают хорошим вином, но в буфете имеется бутылка славного инжирного бренди. Кто-то подарил мне его в честь возведения Соленой Стены.

– Сейчас середина дня.

Редольфо бросает на брата насмешливый взгляд:

– И какое это имеет значение? Впрочем, если ты такой ханжа, можешь не пить. А мне налей.

Турон подходит к буфету, наполняет стакан и приносит брату. Сейчас, когда Редольфо ожидает палача, в глазах его нет ни малейшего проблеска страха. И ни малейшего проблеска надежды. Только надменность, та самая надменность, которая не изменяла ему никогда. Младшего Кирацци переполняет застарелый гнев, такой, что он привык подавлять, ожидая подходящего момента, дабы его выплеснуть. Зная, что этот момент не настанет никогда. Турон протягивает брату стакан, желая, чтобы Редольфо воспринял это как предложение мира, и не сомневаясь, что тот воспримет его жест как уступку. Да, Турон хочет, чтобы брат стал иным, но у того уже нет времени измениться.

Может, в империи теперь новая традиция, согласно которой братья должны перерезать глотки друг другу? Или ты вдруг обрел мужество и задумал дерзкую попытку спасения брата?

– Итак, решено, что в империи теперь новая традиция, согласно которой братья должны перерезать глотки друг другу? – осведомляется Редольфо. – Или ты вдруг обрел мужество и задумал дерзкую попытку спасения брата? Зачем ты пришел?

Турон прикусил язык, дабы удержаться от резкого ответа.

– Они думают, что ты признаешься, – произносит он. – Расскажешь мне обо всем без утайки.

– Мне не в чем признаваться, – смеется Редольфо. – Или кто-то хочет, чтобы я вновь возглавил свою стеклянную армию?

В душе Турона вновь поднимается волна гнева. «Зачем ты втянул нас в эту смуту, зачем ты сделал своего сына участником восстания, зачем превратил ребенка в оружие, – проносится у него в голове. – Тебе наплевать, что Пардия пребывает в отчаянии, а мать обрекла себя на добровольное заточение». Проходит мгновение, и ему удается подавить свою ярость. Император Климент хочет получить ответы на свои вопросы. Турон хочет проститься с братом, а не затевать ссору.

«Хотя, возможно, ссора была бы для них обоих самым подходящим прощанием», – думает он.

– Расскажи о масштабах своего заговора. О причинах, по которым ты его затеял. О своих планах и намерениях. Назови имена своих сообщников.

Глаза Редольфо сверкают – Турону хорошо известен этот взгляд. Именно так брат смотрел, когда, еще в детстве, их отправили с визитом в Арлабекку и какие-то хулиганы чуть старше, не признав в тщедушных мальчишках наследников герцога Кирацци, сочли братьев легкой добычей. Этот взгляд был полон ярости и силы, его ответ на нападение был резким и сокрушительным. Турон был едва жив от страха, но хулиганы, рассчитывавшие на быструю победу, внезапно ощутили, как на них обрушилась вся мощь Дома Кирацци. Что касается Редольфо, он, вне сомнения, знал с первой же секунды, что без труда обратит в бегство своих жалких врагов.

– Весьма интересно, – протянул Редольфо. – Почему я должен открыть тебе хоть что-то? Приговор уже вынесен, и, даже если ты передашь Клименту мои признания, вряд ли он снимет с меня обвинение в государственной измене.

– Но мы можем попытаться.

– Попытаться. – Редольфо саркастически усмехается. Он хочет говорить, покрасоваться, дать выход своей ярости. Турон знает своего брата, как никто другой. – Они думают, я выложу тебе все, что их интересует, лишь на том основании, что мы братья. Но мы с тобой знаем, что это не так. Мы знаем, что лишь один из нас встал на путь предательства.

Турон возвращается к буфету, в котором стоит бутылка. Наливает себе бренди и подносит стакан к губам, хотя вовсе этого не хочет. Напиток кажется ему слишком сладким, мягкий привкус инжира тонет в море сахара.

– Ты все скрыл от меня, – произносит Турон, глядя на жидкость в стакане.

– Разумеется. А ты что, хотел бы стать предателем?

– Я хотел бы не испытывать изумления, узнав, что мой брат объявил себя претендентом на трон, возглавил армию и намерен совершить государственный переворот.