Я повернулась к Паку. Конечно, в книжных магазинах не очень любят собак, но то, что он являлся названым внуком владельцев, давало ему некоторые привилегии.

– Иди, поищи дедушку.

Пак встряхнулся и побежал к задней части зала, где расположился менее привлекательный, но более практичный отдел с учебной литературой и студенты из находящегося неподалеку государственного колледжа Кин, в котором преподавали мои родители, могли заказать книги с щедрой скидкой в двадцать процентов.

А я под звуки восхищенных вздохов читателей и шороха страниц направилась к кафе «Много шума из-за сладкого», которое мои родители пристроили несколько лет назад после того, как Корди закончила кулинарную школу. Если книжный магазин больше напоминал стойкого древнего стража, охраняющего написанное на бумаге слово, то кафе – его сверкающую современную сестру с блестящими серебряными приборами и ароматами сладкого, взывающими к посетителям, как сладкоголосые сирены.

Заметив меня, Корди тут же направилась ко мне с другого конца кафе. Ее волосы выбились из пучка на макушке, щеки раскраснелись от работы у плиты, а на футболке с надписью «Я люблю пышные кексы и не умею врать» остались пятна от муки. Она бы точно уронила меня, не окажись за моей спиной стеклянной витрины с тортиками «Наполеон», релижьес[14] и мендиантами[15]. Корди обучалась в Париже и просто боготворила ганаш[16].

– Я тоже по тебе скучала, – с трудом выдохнула я и буквально вырвалась из объятий сестры.

Несколько посетителей оторвались от своих пирожных и посмотрели на нас, но большинство уже привыкло к выходкам Корди.

Какие бы гены ни одарили меня непослушными рыжими волосами и глазами цвета морской волны, они явно находились в более благодушном настроении, когда наделили мою сестру локонами цвета воронова крыла, голубыми глазами, напоминающими рассветное небо, и пышными формами. Но больше всего внимания привлекали ее губы. Они слегка искривлялись так, словно сестра знала какой-то секрет или непристойную шутку, которыми хотела поделиться. И чаще всего это делала.

Она радостно потерла руки и положила на изящную тарелочку бисквит «Опера»[17] фиолетового оттенка, украшенный веточкой лаванды.

– Садись, – приказала сестра.

Я послушно опустилась в кресло и одарила благоговейно-почтительным взглядом одно из творений Корди. А затем отломила кусочек от пирожного вилкой, разбив идеальное глазированное покрытие, и отправила его в рот.

– Кажется, моя кровь только что превратилась в сахар, – простонала я. – Но оно того стоит.

Корди просияла.

– Тебе нравится?

– Конечно, мне нравится. Ведь его сделала ты.

Я вытерла рот, все еще ощущая на языке стойкий вкус лаванды, шоколада и… пилюли, которую сестра приготовила специально для меня, чтобы подсластить горечь. Я посмотрела на нее. Корди выглядела совершенно невинно, но при этом накручивала на пальцы – которыми создает настоящие шедевры кулинарии – завязки фартука, выдавая себя.

– Выкладывай.

Корди покачала головой, отчего еще один локон выбился из пучка.

– Но ты же еще не доела.

– Я не голодна.

Она закатила глаза.

– Ты всегда голодна между одиннадцатью и часом дня. Как только закончишь с пирожным, приходи ко мне на кухню, я попрошу Джаз присмотреть за залом.

Услышав свое имя, из кухни неторопливо вышла девушка с лазурными косами и блестящей кожей цвета умбры.

– Я подменю тебя, Корди, – воскликнула она, проходя мимо нас с блокнотом в руке.

– Джаз?

– Жанелль Джонс. Но все зовут ее Джаз. Изучает театральное мастерство и этим летом выступает на шоу с ужином, а когда нет репетиций, подрабатывает здесь.

– Вот и все, – сказала я, перед тем как проглотить последний кусочек торта.

Разделавшись с пирожным, я последовала за Корди на кухню. Здесь царила чистота, если не считать деревянного стола, на котором лежали крошки теста и коричневого сахара. Судя по всему, до моего прихода сестра колдовала над посыпкой.

Она прислонилась к столу, и на ее лице не осталось и следа улыбки или жизнерадостности.

– Дело в маме, – сказала Корди без лишних предисловий. – У нее опухоль.

– Черт. – Я сдулась словно шарик, когда воздух со свистом вырвался из моих легких. – Когда ты узнала?

– Две недели назад. – Она поморщилась. – Мама заставила меня пообещать, что я ничего не буду тебе говорить. Сказала, расскажет все сама, когда ты приедешь.

– И что изменилось?

– Я случайно услышала сообщение на автоответчике от ее врача. Она напомнила маме, что нужно назначить биопсию. Видимо, по маммографии ничего не понятно. Я пересмотрела старые сообщения и нашла еще четыре. И врач… говорила настойчиво.

– Ты спрашивала маму про сообщения?

– Конечно. И она ответила, цитирую: «Эта проклятая штука может подождать, пока закончится сотый фестиваль».

Я потерла лицо руками, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания о бабушке Беа. Она обожала шлюмбергеры, которые также называют декабристами, и романы Германа Гессе, а однажды летом, когда я только закончила четвертый класс, у нее обнаружили рак молочной железы, давший к тому времени метастазы в легкие. Поэтому в декабре она умерла. И даже спустя столько лет от воспоминания о ее пустом кресле-качалке в первое рождественское утро после того, как бабушки не стало, у меня к горлу подступал ком. Но сейчас медицина намного лучше, чем во времена бабушки Беа. Даже если мама решила полностью игнорировать предписания врача.

– Значит, она собирается использовать сотый фестиваль как предлог, чтобы не проходить обследование?

– Ты же знаешь, сколько лет мама пыталась стать председателем. И она не собирается отказываться от этого поста.

– Но это же просто биопсия, – возмутилась я. – И вряд ли обследование займет много времени.

– Биопсия, которая может привести к операции и, возможно, сеансам лазерной или химиотерапии. Поэтому мама не собирается ничего делать до окончания столетнего фестиваля, а к тому времени все может ухудшиться.

– Да это просто вишенка на торте из дерьма. А папа что говорит?

– Он раздавлен. Но тоже никак не может повлиять на нее. Поэтому я и написала тебе. У тебя всегда получалось до нее достучаться.

Я потерла виски.

– Прошу, скажи, что у тебя есть хоть какая-то идея.

Корди так сильно скрутила полотенце, что я, клянусь, услышала, как заскрипели волокна.

– Возможно, будь у нас какой-нибудь козырь в рукаве, мы бы могли уговорить ее назначить биопсию пораньше.

– И какой же? – подозрительно спросила я.

– Ну, может, она могла бы первой прочитать твою последнюю книгу? Ты же ее закончила, да?

– Говори тише, – шикнула я и осмотрелась по сторонам.

Корделия смешно выпучила глаза и обвела взглядом пустую кухню.

– Верно, ведь нас могут услышать те четыре пирожных.

– Прости, ты же знаешь, какая я.

– Ага, помешанная на секретности. Но ведь ты закончила ее, да? Мама бы все отдала, чтобы прочитать книгу первой.

– Да, и это стало бы отличным козырем, если бы я ее написала.

– Ты еще не закончила? Но я думала… – Корди замолчала на мгновение, обдумывая, что сказать дальше, а затем выпалила: – Зато теперь у тебя появится дополнительная мотивация, ведь только это заставит маму сделать биопсию.

– И с каких пор я стала последней надеждой человечества?

– Ты же знаешь, что мама помешана на книгах, а не на сладком. – Сестра нахмурилась. – К тому же – не хочу показаться эгоисткой – я завалена заказами перед юбилейным фестивалем, а вдобавок еще по три вечера в неделю готовлю десерты для шоу с ужином. И мне очень повезет, если мне не попадутся те, кто выбирает правильное питание.

Я кивнула. Как бы Корди ни нравилась работа шеф-кондитера в кафе, это равносильно проживанию в подвале родительского дома. Хотя она на самом деле не живет в их подвале. У сестры пусть и крошечная, но очаровательная квартира на Мэйн-стрит.