– Хорошо, я что-нибудь придумаю. Запрусь на чердаке или еще где-нибудь. Но пока я здесь, ты должна стать моим секундантом во всех семейных скандалах, которые непременно возникнут, когда я начну давить на маму. Поняла?

– Без проблем, – пожав плечами, согласилась она. – Но будь я на твоем месте, выбрала бы секундантом Порцию. Она же настоящий медоед. А я более привлекательная и милая, к тому же разбрасываю вещи. Так что, скорее, ящерица.

– Если мы разругаемся с мамой, я перееду к тебе, – предупредила я сестру.

– Только позвони сначала, чтобы я освободила диван.

– Зачем? Он сейчас занят? – спросила я, многозначительно приподняв и опустив брови.

– Да. Моей одеждой.

Хихикая, я стащила коробочку с хрустящими макарунами и дюжину черепашек из темного шоколада.

– Загляну к папе перед уходом. Запиши это на мой счет.

– Я запишу их на счет кафе, если ты сможешь уговорить маму пройти биопсию, – крикнула Корди мне вслед.

Я вздохнула и побрела из кухни, чувствуя, как тяжесть от новостей оседает в моем желудке вместе с пирожным «Опера». И они совершенно не походили на счастливых соседей. Как мама могла так наплевательски отнестись к опухоли после всего, что произошло с бабушкой Беа?

Я завернула в подсобку, где обнаружила одну довольную собаку, лежащую у ног отца. И указала на гигантский рог, торчащий из пасти Пака.

– Вот поэтому у тебя до сих пор нет двуногих внуков.

– Привет, ягненочек. – Папа ухмыльнулся и отложил свой планшет.

– Мне уже больше двадцати пяти. И я стремительно приближаюсь к третьему десятку. Когда ты уже перестанешь так меня называть?

– Порции тридцать, но она все еще позволяет себя так называть.

– В лицо?

– Ну я говорю достаточно тихо, чтобы она меня не услышала. Но да, в лицо. – Его ухмылка – так похожая на улыбку Корди – стала шире. – Как доехала?

– Под аккомпанемент классического рока и собачий метеоризм.

– Да ты романтик. Как я соскучился по тебе.

Он улыбнулся мне, и его глаза засияли тем же васильковым оттенком, что и у Корди. А вообще, из-за голубых глаз, какие бывают у детей, и серебристых волос мне всегда казалось, что папа выглядит как Пол Ньюман, если бы тот был преподавателем.

– Корди мне все рассказала, – осторожно начала я. – Как ты?

– Я люблю твою мать больше, чем саму жизнь, но порой вообще ее не понимаю, – грустно вздохнув, сказал он.

Конечно, не понимал. Ему нравилось устанавливать правила и четко следовать планам так же сильно, как маме рассуждать и строить гипотезы. Отец преподавал в колледже Кин, и на его уроках разбирали стиль и произведения Шекспира, а также художественное оформление сцены, а на занятиях мамы, которая тоже преподавала в колледже, обсуждались привидения в творчестве Барда, вдобавок она вела курсы повышения квалификации режиссеров-постановщиков.

Если бы плохие анализы оказались у папы, он бы уже на следующий день записался на повторное обследование. Поэтому для меня то, что он женился на моей матери, непредсказуемой, словно гроза, было одной из величайших загадок жизни.

А самое обидное, что родители повлияли на мои взгляды на отношения. Конечно, они порой сильно ссорились и даже бросали друг другу оскорбления, которые уже давным-давно не использовали люди, но большая часть их ссор заканчивалась совместным распиванием чая в саду. Они были партнерами по жизни с совпадающими, пусть и чудаковатыми, интересами и общей на двоих любовью к произведениям Шекспира, преподаванию, собственным детям и книжному магазину. Так что я не собиралась позволять проклятому раку разлучить их.

– Я перепробовал все, включая недостойные мужчины слезы, – продолжил папа. – И даже пригрозил забросить все домашние дела и перестать готовить завтраки по воскресеньям, но, судя по всему, приготовленный мной бекон не привлекает ее, как раньше.

– Возможно, я смогу повлиять на нее.

– И как ты собираешься это сделать? – вздохнув, спросил папа.

– Предложу прочитать мою новую книгу первой.

– А ты ее уже закончила? Мэг ведь улучшила свои навыки стрельбы из арбалета? – спросил он, намекая на главную героиню. – Ведь судя по тому, как развивается сюжет, впереди их ждет война с эльфами, а значит, им понадобятся лучники.

– Ты снова слушал «Две башни»?

– Нет ничего лучше прозы Толкина, пока шлифуешь доски.

– Поверю тебе на слово. – Я протянула ему один макарун, что стащила у Корди. – Надеюсь, чердак все еще свободен для своенравного писателя, на несколько месяцев просрочившего дедлайн?

Папа похлопал меня по руке.

– Чердак всегда в твоем распоряжении. Как и наш запас чая. Но перед этим договорись со своей матерью о том, сколько времени сможешь выделить на помощь ей. Иначе она завалит тебя работой, как и всех нас. Я вот этого не сделал, и теперь мне придется строить декорации для всех пьес.

– Папа, ты всегда делаешь декорации.

– В этом году будет три спектакля, а еще шоу с ужином.

– Справедливо. Я и забыла о дополнительных спектаклях. Подожди, для шоу с ужином заказали декорации?

– Видимо, в этом году у них хватает бюджета на это.

– Хорошая новость, – сказала я, подсовывая папе еще один макарун. – Держи. Тебе они нужны больше, чем мне. К тому же ты подал мне отличную идею. Я посулю маме свою помощь и книгу в обмен на обследование опухоли. Она не сможет устоять передо мной.

– Дай знать, если тебе что-то потребуется. Я уже все перепробовал. – Он вздохнул. – И единственное, что приходит в голову, – вырубить ее транквилизатором с помощью дротика, а потом связать и привезти в больницу.

– Я скажу, если нам потребуется пистолет для дротиков, – заверила я. – Но надеюсь, мы обойдемся без снотворного для крупных животных. – Я присела на корточки и почесала пузо Паку. – Пошли, доставлю тебя домой, пока ты не разогнал посетителей.

Заскулив, Пак вскочил на ноги, бросил на меня злобный взгляд и прижался к папиным ногам.

– Кто мой хороший мальчик? Пак – хороший мальчик, – проворковал папа.

Пес торжествующе посмотрел на меня. И казалось, он взглядом говорил мне: «Видишь, я хороший мальчик».

Я покачала головой.

– Пошли, нам пригодится твой щенячий взгляд.

– Эта женщина неисправима. Как и чертова биопсия.

Пак кивнул, а его глаза понимающе расширились. Мы как раз свернули на грунтовую дорогу в пригороде, которая видела лошадей, экипажи, изобретение автомобиля, но даже не знала об улучшении инфраструктуры.

– Проклятье, да эта процедура займет меньше часа. Я больше времени провожу на коврике для йоги. Хотя мне даже не нравится йога. – Я раздраженно втянула воздух.

Пак вздохнул и провел лапой по носу.

– Знаю, знаю.

Я не собиралась включать поворотник на Верона-лейн, но привычка взяла верх. И вскоре мы оказались под кронами золотистых плакучих ив. Открыв окна, я вдохнула знакомый аромат жимолости и лаванды.

Глубокий вдох, Барнс. Ты справишься.

Еще один поворот, и впереди показался особняк Барнсов во всей своей красе. В глаза сразу бросались не подходящие друг другу изогнутые башни с бойницами, эркерными окнами и узорчатой сине-серой черепицей – единственным, что объединяло эти строения.

Перед особняком ничего не было. Перед ним никогда ничего не было. Все хорошее – пруд, причал, сады и беседка – находилось позади него. Вернее, здесь располагалась гостиная для капризных деревьев и декоративных кустарников, которые мог заставить цвести лишь такой искусный садовод, как мама.

Я расправила плечи, пока медленно катилась по гравийной подъездной дорожке.

– Я приехала поесть пирожное «Опера» и вправить мозги. Вот только пирожное уже закончилось, – сказала я Паку.

Он закатил свои собачьи глаза к небу.

Как и предполагала, я нашла Изабеллу Барнс в саду за домом. Она склонилась над цветком гортензии метельчатой, и послеполуденное солнце окружило ее силуэт ореолом света. Свои рыжие, как у меня, но с более золотистым оттенком волосы она собрала в небольшой узел, к которому, без сомнений, привыкла еще со времен своего детства в долине Луары. При этом, как и всегда, ее пучок выглядел безупречно и красиво, а мои обычно напоминали героев из трагедий Еврипида.